Стас водил влажной тряпкой по широким листьям цветка, поглядывал на бессознательного пацана и думал: на хрена ему это всё нужно. Прежде приступы человеколюбия не были ему свойственны, почему вмешался? Обычная уличная драка: четверо избивают одного. Девку не поделили или сигареткой не угостил, неважно. Что-то заставило остановиться. А теперь этот отбитый кусок мяса пачкал кровью его диван.
— Вот оно мне надо, а? Своих проблем хватает… — фикус не ответил. Пришлось разбираться самостоятельно.
Тяжёлый ботинок ударил в край дивана, пацан вздрогнул, подпрыгнул, озираясь по сторонам.
— Очухался? Отлично. Выход там, можешь не благодарить. — взгляд испуганного дикого зверька забегал, остановился на хмурой физиономии хозяина дома.
— Дяденька, а у вас покушать есть? — парень шмыгнул, утёр грязным рукавом под носом.
— Может, тебе ещё выпить и покурить? Выметайся, говорю. И на будущее: понимаешь, что не справишься — беги. Иначе до старости не доживёшь.
— Я и так не доживу, — буркнуло себе под нос это недоразумение. Поднялось, пошатнулось, шаркая, пошлёпало к двери. Стас бросил взгляд на фикус. Тот осуждающе шелестел. Мол, зачем было помогать в таком случае? Рациональность боролась с несвойственным ему сочувствием.
— Батон на столе, кефир в холодильнике. Ешь и убирайся. — тряпка снова бережно завозила по глянцевым листьям.
Пацан засиял. И походка тут же стала бодрее, и глаза заблестели, и голос из умирающего к раздражительно-звонкому скакнул за долю секунды.
— Спасибо, дяденька! Здоровья вам крепкого! Жену хорошую! Детей послушных! И работы непыльной! И вообще, хорошо у вас. — он давился батоном, булькал кефиром, жевал, но не замолкал ни на секунду. — Меня Вовка звать. Вы же меня спасли. Выходит, ангел-хранитель мой. Век не забуду! А я чего. Сирота я. На улице жизнь не сахар. А здесь вы. Пожалели, вытащили. Накормили вот. Хороший вы, дяденька, очень хороший! И квартира у вас, — Вовка обвёл взглядом потрёпанную студию. Грязные окна, ободранные обои, ветхая мебель, холодильник с одним кефиром на полках. — интересная. А хотите, я вам по хозяйству помогать буду? Полы там мыть, за продуктами ходить…
— Нет. — Стас поморщился, дёрнул ухом, словно над ним назойливая муха крутилась.
— Я полы мыть умею, посуду. Картошку чистить. Вы не гоните меня, дяденька. Некуда мне идти. А спасать зачем было, если потом выкинуть, правда? Я всё-всё делать могу. Я точно вам пригождусь. Пригодюсь. Приго… Короче, польза от меня будет.
— Поел? — Стас смотрел на него со свойственным себе равнодушием и пытался понять, что же не даёт покоя. Кого напоминает этот странный юркий пацан с синяком под глазом и разбитой губой. — Выметайся.
Спустя год он оправдывал свою слабость тем, что Вовку удобно было использовать для работы. Кто обратит внимание на юркого беспризорника, который совершенно случайно подбрасывает золотую монету в карман куртки? А жить стало веселее. И даже постоянные Вовкины вопросы, чрезмерная болтливость и энергия уже не раздражали, а вызывали в душе что-то незнакомо-противоестественное. Пока Стас выполнял очередной заказ, Вовка убирался дома, ходил в магазин, даже готовил что-то отличное от привычного сухпайка одинокого холостяка. Стас учил его тем немногим премудростям, которыми владел сам, и уже подумывал о том, что одиночество — это не так здорово, как он привык.
— А как ты решаешь, кому достанется монета?
— Я и не решаю. Приходит заказ, мне скидывают инструкции, выполняю, забираю деньги.
— Забираешь «вещь», относишь, бросаешь в барабан и всё — работа выполнена?
— Вроде того.
— И человек исчезает?
— Стирается. Навсегда. Словно его и не было.
— А зачем?
— Не знаю. Может, естественный отбор так работает, может, ещё что.
— И тебе никогда не хотелось узнать больше?
— Больше?
— Ну да. Почему ты? Зачем это делать? Что происходит потом? Понять механизм работы. Неужели неинтересно? Ты же чем-то пожертвовал ради неё.
— Да не то чтобы. Работа не пыльная, деньги большие, что ещё нужно для жизни нормальному мужику?
— Действительно, что ещё нужно. — что-то царапнуло слух. Стас поднял взгляд, но Вовка уже скрылся в коридоре, возвращаясь с пакетом нового заказа. Вытряхнул на стол.
Стас хмыкнул, встряхнув на свет старую олимпийку.
— Думал, таких и нет уже.
— Почему?
— Старые, давно перестали выпускать. У меня в молодости была такая. Гордился. Батя купил с последней зарплаты. Потом то ли спился, то ли к бабе другой ушёл. Не помню уже, давно было. А куртку помню. Не снимая, таскал. — Он поднялся, повертел в руках. — Надо же, один в один.
— Так примерь. Может, и размер твой? — Вовка усмехнулся, Стас поддержал. Накинул куртку на плечи, сунул руки в карманы, как когда-то давно, лет пятнадцать-двадцать назад. — Как по тебе сшита. Может, твоя?
— Ага. Как привет из прошлого? — из кармана выпал оборванный тетрадный листок с одним коротким словом: «Папа». На несколько мгновений улыбка на лице Стаса застыла восковой маской, он замер, не обращая внимания на то, как внимательно Вовка следит за его действиями. — Нет, точно не моя. У меня детей отродясь не было.
Куртка упала на стол, Стас схватился за тряпку, чтобы протереть фикус, Вовка отошёл на кухню — закинуть макароны в кипящую воду.
— Поешь и пойдёшь?
— Поем и пойду. Чего затягивать?
Всю дорогу до прачечной смутное ощущение тревоги не давало покоя. То ли разговор с Вовкой задел что-то живое в закостенелой душе, то ли эта чёртова олимпийка. Стасу хотелось поскорее избавиться от неё. Словно от ядовитой змеи, которая напоминала ему что-то постыдное, страшное. Бурную молодость, в которой он натворил много ошибок. И это «папа» не давало покоя. Да какое ему дело? Работа есть работа. А у него есть Вовка и все возможности мира, чтобы им жилось хорошо. Это раньше он всё спускал на выпивку и казино. А теперь был Вовка.
Старая заброшенная прачечная встретила его традиционно неприветливо. Одинокая лампочка под потолком, тихое гудение никогда не выключающейся машинки. Для всех других их было много, все не работали. Только Стас, как чистильщик, видел истинную суть этого места. Он швырнул куртку в барабан, сел на колченогий стул, доставая телефон. Два часа стирки ему предстояло сидеть здесь и контролировать процесс. Как только куртка растворится, он получит на счёт хорошую сумму и сможет жить до следующего заказа. Да, по условиям контракта он не мог покинуть замудоханную квартирку, куда приходила информация, но вполне мог обеспечить Вовке досуг и нормальное жильё вне. Приходить к нему в гости. Разговаривать с ним. Он что-то поменял в его жизни. Стасу это нравилось.
Телефон выпал из рук. От входа послышались знакомые шаги.
— Её звали Юля. Ту девчонку, у которой ты забыл свою олимпийку. — Голос Вовки звучал необычайно серьёзно. Не было привычной смешинки и лёгкости. Он словно в момент стал старше лет на десять. Стас попытался подняться, но ноги не слушались. Как и руки — они мерцали, словно бензиновое пятно в луже. — Ты пихнул ей денег на аборт, вышел покурить и не вернулся. А она любила тебя. Любила и ждала. Ты так добивался её любви, а она не набивала цену, нет. Просто хотела убедиться, что ты любишь её так же, как и она тебя. На всю жизнь.
Машинка затрещала, затряслась. Замигала красным и противно завыла пусковая кнопка. Стас в ужасе смотрел на пацана, которого приютил, к которому привязался. Обратил внимание на холодный прищур, который каждый день видел в зеркале, когда брился.
— Ты уничтожил её. Размазал. Проехался по ней и даже не заметил. Как не замечаешь, что за вещами, которые попадают тебе в руки, стоят другие люди. Их судьбы и жизни. Даже не задумываешься. А я-то хотел поверить, что что-то всё-таки есть здесь. — он подошёл совсем близко, ткнул Стаса в грудь, но палец прошёл насквозь. Бывший чистильщик истаивал на глазах, как много раз до этого истаивали жертвы его работы. Он хотел сказать что-то, но губы не слушались. Хотел объяснить, извиниться? Или же просто, как Вовка год назад, молить пожалеть? Но ничего не успел. Только услышать холодное и равнодушное: «Прощай, папа».