Суббота. Ровно в семь утра, как и каждые выходные последних пяти лет, зазвонил телефон. Маша, не открывая глаз, потянулась к тумбочке. Она уже знала, кто это. Знакомое чувство тяжести накрыло с головой еще до того, как она нажала на зеленую кнопку.
— Алло? — ее голос прозвучал хрипло от сна.
— Машенька, доброе утро! — в трубке звенел бодрый, не терпящий возражений голос Галины Петровны. — Погода шикарная! Мы сегодня все картошку окучиваем. Алексей уже в пути, я ему сказала, чтобы к девяти был. Вы когда? Кофе сварила, пирог яблочный.
Маша села на кровати, смотря в стену пустым взглядом. За окном был прекрасный июньский рассвет, птицы пели, а у нее внутри все сжималось в один тугой, болезненный комок.
— Галина Петровна, я… Я не очень хорошо себя чувствую, — слабо попыталась соврать Маша.
На другом конце провода воцарилась короткая, но красноречивая пауза.
— Что значит, не хорошо? Вчера в инстаграме твоем видела, в кафе сидели, хорошо выглядела. Простуда что ли? У меня в аптечке есть отличные таблетки. Приезжай, воздух деревенский тебя быстро на ноги поставит. Да и мужу одному там справляться тяжело, участок-то большой.
— Я просто очень устала, — уже честно прошептала Маша, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу.
— Устала? Детей у вас нет, работа у тебя сидячая, о какой усталости речь? — свекровь засмеялась, но смех был сухим, как осенняя листва. — Ладно, не задерживайся. Ждем к десяти. Пирог остынет.
Раздались короткие гудки.
Маша опустила телефон на колени. Рядом храпел Алексей. Он мог проспать этот звонок — ему мама звонила на мобильный, а он его всегда на ночь ставил на беззвучный. «Чтобы выспаться», — говорил он. Ей же звонили на домашний — «на всякий случай, если мобильный не услышишь».
Она встала и пошла на кухню, механически ставя чайник. За пять лет этот ритуал отпечатался в мышцах: быстро собрать сумку со старой, «дачной» одеждой, выпить чашку чая, разбудить Алексея, сесть в его подержанную иномарку и молча ехать за город сорок километров. Работать на чужой земле. Земле Галины Петровны.
Через час они выезжали на трассу. Алексей, бодрый и выспавшийся, насвистывал что-то под радио.
— Мам сказала, ты неважно себя чувствуешь? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.
— Я сказала, что устала, Алексей. Просто смертельно устала.
— Ну, на даче отдохнешь, воздух… — начал он заученную фразу.
— Я не хочу отдыхать на даче! — вырвалось у Маши громче, чем она планировала. — Я хочу отдыхать дома. Или в парке. Или поехать куда-нибудь. Куда угодно! Но только не к твоей маме с лопатой в руках!
Алексей поморщился, как будто услышал неприятный скрежет.
— Не начинай, Маш. Мама одна. Ей реально тяжело. Дача — это ее все. Она столько в нее вложила. Мы должны помогать семье.
— Мы? — горько усмехнулась Маша. — Это я все выходные полю копаю, грядки пропалываю, банки мою, пока ты с дядей Витей шашлыки делаешь, а твоя мама руководит процессом, сидя в беседке. Я за пять лет ни разу не приехала туда как гость. Ни разу!
— Ну что за преувеличения, — отмахнулся Алексей. — Все так живут. Родителям помогают. Терпи немного. Полтора дня, и мы свободны.
Маша отвернулась к окну, смотря на мелькающие сосны. «Терпи». Это было его главное слово. Терпи неловкие шутки его родни о том, когда же дети. Терпи замечания о ее карьере: «Ну, сидишь ты в своем офисе, бумажки перекладываешь, польза-то какая?». Терпи этот бесконечный конвейер дачных обязанностей.
Их приезд был встречен как всегда. Галина Петровна в цветастом халате уже деловито расхаживала по участку, указывая пальцем.
— О, приехали! Алексей, родной, иди помоги дяде Вите мангал собирать. Маша, переодевайся быстрее, вон там те перчатки лежат. Картошка не ждет.
День превратился в знакомый ад. Солнце палило нещадно. Спина горела огнем. Пальцы под перчатками стерлись в мозоли. Маша, согнувшись в три погибели, окучивала ряд за рядом. Со стороны беседки доносился смех, звон бокалов, запах жареного мяса. Раз в полчаса Галина Петровна подходила «проконтролировать».
— Вот здесь, Маш, не так, ты землю плохо к корням подгребаешь. Не жалко труда, надо делать на совесть. Ты же городская, неученая, я тебя учу.
В какой-то момент, когда свекровь ушла, Маша выпрямилась, пытаясь размять онемевшую поясницу. Мимо проходил Алексей с тарелкой шашлыка.
— Держи, перекуси, — протянул он ей.
— Я не могу, у меня руки в земле, — тихо сказала Маша.
— А, ну да. Тогда потом. У мамы в холодильнике холодец остался, — он потрепал ее по плечу и пошел дальше.
И в этот момент что-то в Маше надломилось. Окончательно и бесповоротно. Не злость, не обида — пустота. Будто внутри выключили свет. Она медленно сняла перчатки, бросила их на землю и пошла к дому.
— Маша? Ты куда? — окликнула ее свекровь.
— Домой, — просто ответила Маша, не оборачиваясь.
— Как это домой? Третий ряд еще не докопан! Ты что, с ума сошла?
Маша вошла в дом, прошла в маленькую комнатку, которую называли «гостевой», и начала молча складывать свои вещи в сумку. За ней ворвалась Галина Петровна, а следом — смущенный Алексей.
— Это что за представление? — зашипела свекровь. — На всю семью демонстрацию устраиваешь? Избаловалась ты, Мария! Руки от работы отвыкли!
Маша застегнула сумку и повернулась к ним. Лицо ее было странно спокойным.
— У меня свои планы были на эти выходные, Галина Петровна. Я записалась на курсы флористики. Первое занятие было сегодня в полдень. Я мечтала об этом полгода.
В комнате повисла тишина.
— Ка… какие еще курсы? — не поняла свекровь. — Ты что, цветочки собирать будешь? Это ж несерьезно! Дача — вот что серьезно! Семейное!
— Это ваше семейное, — четко произнесла Маша. — Не мое. Я не хочу быть здесь бесплатной рабочей силой. Больше никогда.
Она посмотрела на Алексея. Он стоял, опустив глаза, избегая ее взгляда.
— Алексей, мы едем, — сказала она.
— Как это едем? — наконец вырвался у него возглас. — Мама одна тут! Мы не можем ее бросить! Из-за каких-то твоих курсов! Да одумайся ты!
— Я одумалась. Ровно пять минут назад, — тихо ответила Маша. — Ты остаешься?
Он молчал, и в его молчании был весь ответ.
— Хорошо, — кивнула Маша. Она взяла сумку и прошла между ними к выходу.
— Выйдешь за эти ворота — можешь обратно не возвращаться! — крикнула ей вслед Галина Петровна. — Не нужна мне такая невестка! И на дачу эту ты больше ногой!
Маша остановилась на пороге, глядя на синее вечернее небо. Воздух пахло дымом и… свободой.
— Знаете что, Галина Петровна? — сказала она, не оборачиваясь. — Это самое лучшее, что я слышала за последние пять лет.
И она пошла по пыльной деревенской дороге к автобусной остановке, оставляя позади дачу, крики и свою старую, покорную жизнь. Впереди было шестнадцать километров пешком, но она шла, впервые за долгое время чувствуя, как тяжесть с плеч сменяется незнакомой, легкой дрожью — дрожью нового начала.
Автобус пришел только через сорок минут. Маша, сидя на покосившейся лавочке на остановке, чувствовала себя странно. Тело ныло от непривычной работы, но внутри была непривычная, хрустальная тишина. Будто выключили наконец фоновый шум, который звучал годами — этот вечный внутренний спор, уговоры себя «потерпеть», «не устраивать сцену», «быть хорошей».
Она доехала до города на полупустом автобусе, глядя в темнеющее окно. Мобильный телефон лежал в сумке мертвым грузом. Она не выключала его, почти жаждала, чтобы он зазвонил. Чтобы Алексей, хотя бы через час, написал: «Где ты? Я еду». Но экран оставался черным и безмолвным.
Ключ повернулся в замке ее собственной квартиры — их с Алексеем квартиры, за которую они платили пополам. Тишина дома была гулкой и иной. Она приняла долгий душ, смывая с себя липкую пыль, запах земли и дыма. Надела старый, мягкий халат, сварила себе кофе — не на бегу, а так, как любила: медленно, наслаждаясь процессом. И села на кухне одна, в тишине, которую некому было нарушить.
Звонок раздался ближе к одиннадцати ночи. Не Алексей. Галина Петровна. Маша посмотрела на вибрирующий экран, сделала глубокий вдох и ответила.
— Алло.
— Ну, довольна? — в трубке шипел ледяной, сдавленный от ярости голос. — Устроила спектакль на весь поселок! Соседи спрашивают, что случилось! Я что, враг тебе, Мария? Я как мать родная старалась! Всю жизнь свою на этот дом положила, а ты…
— Галина Петровна, — тихо, но твердо перебила ее Маша. — Я не хочу ссориться. Я просто больше не могу так. Я устала.
— Ты устала?! — голос свекрови взвизгнул. — А я, по-твоему, не устаю? Я одна поднимала Алешку после того, как муж меня бросил! Одна! И никогда не отказывалась от работы, никогда! А ты изнеженная, белоручка! И вместо благодарности — вот такой позор!
Маша закрыла глаза. Старая пластинка. Эти истории про тяжелую жизнь, про бросившего мужа, про подвиг одиночного воспитания — они лились рекой при каждом удобном случае, служа универсальным оправданием для любого требования.
— Я не обязана проживать вашу жизнь, — сказала Маша. — И отрабатывать ваше одиночество. У меня своя.
— Ах так? Своя? — ярость в голосе свекрови сменилась на ядовитую насмешку. — Ну что ж, посмотрим, как ты свою жизнь проживешь. И где. Ты думала, мой сын тебя после такого выступления поддержит? Он здесь, он все понимает. Он с матерью. Как и должен быть. А ты сиди там в своей пустой квартире и думай, на что ты, гордая, променяла семью.
Щелчок в трубке. Маша медленно опустила телефон. Сердце колотилось где-то в горле. Слова «Он с матерью» жгли, как раскаленная игла. Не потому что она в них поверила сразу, а потому что боялась в них поверить.
Она не стала ему звонить. Легла в постель, на свою половину, и уставилась в потолок. Половина Алексея была пуста и аккуратна. Он не приехал той ночью.
Утро воскресенья встретило ее неестественной тишиной. Она сделала себе завтрак, включила музыку, попыталась читать — но мысли возвращались к одному. К его молчанию. В полдень она не выдержала и отправила короткое сообщение: «Когда вернешься? Нам нужно поговорить».
Ответ пришел почти мгновенно: «Вечером. Мама неважно себя чувствует. Помогить надо».
Маша усмехнулась. «Неважно себя чувствует». Классика. Еще вчера та кричала так, что стекла дребезжали, а сегодня уже жертва.
Он вернулся затемно, около десяти. Вошел неспешно, устало скинул куртку. От него пахло дорогой, дачей и чем-то чужим.
— Ну как, помог? — спросила Маша из гостиной, не вставая с дивана.
Алексей вздохнул, прошел на кухню, налил себе воды. Выпил залпом.
— Ты вообще понимаешь, что ты устроила? — начал он, не глядя на нее. — У мамы давление подскочило. Еле привели в чувство. Тетя Люда приезжала, успокаивала. Позор на весь род.
— Меня больше волнует не позор для твоего рода, а то, что я чувствую, — сказала Маша. — Алексей, я сломалась. Понимаешь? Просто дно. Я больше не могу.
— И что, нельзя было по-человечески? Объяснить, попросить? Нет, надо было сцену на весь свет устраивать и уходить драматично! Ты же сама ее спровоцировала!
— Я пять лет просила по-человечески! — голос Маши дрогнул. — Ты не слышал. Для тебя это всегда было «маме тяжело», «надо помочь», «терпи». Мои «тяжело» тебя никогда не интересовали.
— Потому что твои «тяжело» — это капризы! — вдруг рявкнул Алексей, ударив ладонью по столу. — У тебя есть все! Крыша над головой, нормальный муж, который не пьет и не бьет! А ты из-за каких-то грядок весь мир готова перевернуть! Мама права — избаловала тебя жизнь!
Маша замерла. Она смотрела на этого красного от гнева, чуждого человека и не узнавала в нем того Алексея, за которого выходила замуж. Того, кто обещал быть ее мужем, а не вечным сыном своей матери.
— Значит, так, — сказал он, овладев собой. — Завтра же ты едешь к маме и извиняешься. Говоришь, что недомогала, сорвалась, больше так не будешь. И в следующие выходные мы едем туда и в два раза больше работаем, чтобы загладить. Это единственный вариант.
В комнате повисла тишина, густая и тягучая.
— Единственный вариант для кого, Алексей? — тихо спросила Маша. — Для тебя? Для нее? Для меня единственный вариант — это никогда больше не переступать порог той дачи.
— Тогда что, предлагаешь? — он развел руками. — Чтобы я порвал с матерью? Из-за твоего упрямства? Дачу она оставит в наследство нам! Это наше будущее! А ты его своими руками гробишь!
Вот оно. Корень всего. Не любовь, не жалость к одинокой старушке. Будущее. Наследство. Шесть соток земли, ради которых он готов был годами предлагать ей «терпеть».
— Я не грожу будущее, Алексей. Я пытаюсь спасти настоящее, — сказала она, вставая. — Наше с тобой настоящее, которого, кажется, и не было никогда. Ты выбираешь: требовать от меня извинений и дальнейшего рабства или попытаться понять свою жену. Третьего не дано.
Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах бушевала внутренняя борьба: привычное чувство долга перед матерью, страх потерять обещанное наследство и… возможно, крупица того, что когда-то было любовью к женщине, стоящей перед ним. Но крупица была слишком мала.
— Ты не оставляешь мне выбора, — хрипло произнес он. — Если ты не поедешь извиняться… то нам, наверное, не по пути. Мама — это моя семья. Она одна. А ты… ты всегда сможешь найти того, кто будет потакать твоим капризам.
Это был не ультиматум. Это был приговор.
Маша почувствовала, как пол уходит из-под ног, но тело держалось ровно. Самые страшные слова были сказаны. Страх сменился леденящим, странным спокойствием.
— Я все поняла, — кивнула она. — Тогда давай так и решим. Я не поеду извиняться. Ни завтра, ни когда-либо. А ты остаешься в своей семье.
Она повернулась и пошла в спальню, чтобы собрать вещи в чемодан. На этот раз — осознанно. Шаги за спиной не раздавались. Он не остановил ее. Он сделал свой выбор. Молчание за ее спиной было громче любого скандала.
В ту ночь Маша уехала к своей старой подруге, Кате. Алексей не вышел проводить. Он остался стоять посреди их общей, но внезапно ставшей абсолютно чужой гостиной, разрываясь между чувством вины перед матерью и смутным, только подступающим ужасом от того, что он только что натворил. Но идти назад и менять свое решение он не умел. Его этому не учили. Его учили только одному — слушаться маму. Даже если цена — его собственная жизнь.
Неделя у подруги Кати прошла как в тумане. Маша благодарила за тишину, за чай, за возможность просто сидеть у окна и ничего не делать. Но внутри все горело. Слова Алексея, его выбор, его «нам не по пути» — все это крутилось в голове бесконечной, болезненной петлей. Она звонила на работу, брала отпуск за свой счет. Мир сузился до размеров гостевой комнаты в хрущевке Кати.
Она почти не плакала. Была какая-то пустая, выжженная зона чувств. Лишь иногда, ночью, когда в тишине щелкал холодильник или гудели трубы, накатывала острая, колющая мысль: «У меня теперь нет дома». Их общая квартира перестала быть домом в ту секунду, когда он не пошел за ней.
В пятницу утром она наконец собралась с духом. Нужно было вернуться. Хотя бы за вещами, документами. Решить что-то с квартирой — их совместной собственностью, за которую они платили пополам. Мысль о предстоящем разговоре, о дележе вещей, о взгляде на его половину шкафа вызывала тошнотворную слабость, но отступать было некуда.
Она поехала на такси. Сердце бешено колотилось, когда ключ входил в замок. Внутри пахло по-другому — не ее духами и готовкой, а мужским одеколоном и пылью. В прихожей стояли его грязные кроссовки, на вешалке висела куртка свекрови. Машино сердце сжалось.
Она быстро прошла в спальню. Ее половина шкафа была пустовата — часть вещей она забрала с собой тогда, в ту ночь. Она взяла большой чемодан и начала методично складывать оставшееся: летние платья, зимние свитера, нижнее белье. Каждый предмет был воспоминанием, но она гнала их прочь, стараясь действовать как робот: взять, сложить, положить.
Именно в этот момент, когда она стояла на коленях перед открытым чемоданом, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не один, а длинная, требовательная трель. Маша вздрогнула. Алексей звонил бы в звонок, свой ключ у него был. Она медленно поднялась и подошла к глазку.
За дверью было три человека. Галина Петровна — в той же цветастой кофте, что и на даче, с плотно сжатыми, побледневшими губами. Рядом с ней — ее сестра, тетя Люда, женщина с острым, любопытствующим лицом и вечно поджатыми губами, из которых сыпался только яд да сплетни. И чуть позади — взрослый сын тети Люды, Стас, тот самый двоюродный брат Алексея. Тот, который вечно «между проектами», но при этом всегда находил время приехать на шашлыки за чужой счет. Стас стоял, засунув руки в карманы дорогих, но мятых джинсов, и смотрел куда-то поверх двери с видом человека, которого оторвали от крайне важного дела.
Маша замерла. Инстинкт кричал — не открывать. Сделать вид, что ее нет. Но другой, новый, только рождающийся внутри голос спросил: «А чего бояться? Это моя квартира тоже. Половина — моя».
Она глубоко вдохнула, поправила волосы и открыла дверь.
— О, дома-таки, — первым делом произнесла тетя Люда, тут же пытаясь заглянуть за Машу в прихожую, будто ища следы бардака или другого мужчины.
Галина Петровна, не здороваясь, прошла внутрь, как хозяйка. Стас лениво проследовал за матерью.
— Мы пришли поговорить, — заявила свекровь, останавливаясь посреди гостиной. Ее взгляд упал на открытую дверь спальни и на чемодан. — Уже вещи собираешь? Бежишь, как крыса с тонущего корабля?
— Я забираю свое, — тихо сказала Маша, оставаясь у прихожей. — Алексея нет, если вы к нему.
— Мы пришли к тебе, — поправила ее тетя Люда сладким, сиропным голосом, который Маша всегда ненавидела. — Милая, ну что за история приключилась? Все в шоке. Семья — она же на то и семья, чтобы мелкие ссоры переживать. Давай сядем, как взрослые люди, и все обсудим.
— Обсуждать нечего, — сказала Маша. — Все уже сказано.
— Как это нечего? — Галина Петровна резко повернулась к ней. Глаза ее горели обидой и злорадством одновременно. — Ты моего сына, образцового мужчину, до нервного срыва довела! Он по ночам не спит! Из-за тебя! А ты чемоданы собираешь! У тебя совесть есть?
— Он сам сделал выбор, — голос Маши начал крепнуть. Она чувствовала, как по спине бежит противный холодный пот, но сдаваться не собиралась. — Между мной и вами. Он выбрал вас. Я принимаю его решение.
— Ой, какая гордая, — фыркнул Стас, прислонившись к косяку. — Тетя Галя, я же говорил. Гордыня. Это самый страшный грех.
— Молчи, Стасик, — отмахнулась тетя Люда, но с одобрением на него посмотрела. — Машенька, ты послушай старших. Мы не враги тебе. Галина как о родной до тебе относилась. И ведь правда — что у тебя было? Муж золотой, квартира, дача в перспективе… А ты все разбила, как слон в посудной лавке. Из-за принципа какого-то дурацкого.
— Из-за уважения, — поправила ее Маша. — Которого у вас ко мне не было никогда. Я была не невесткой, а бесплатной прислугой на вашей даче.
— Прислугой?! — взвизгнула Галина Петровна. — Я тебе доверяла! Семейное гнездо! А ты… ты просто использовать нас хотела! Пожить в свое удовольствие, а когда надо плечо подставить — на курсы какие-то сбежала! Да я одна эту дачу из ничего подняла! После мужа-предателя! И для кого? Для вас! Для Алексея и его семьи! А ты…
— Для меня вы ничего никогда не делали, — перебила Маша, и ее голос впервые зазвенел сталью. — Вы делали для Алексея. А я была просто приложением к нему. Удобным, молчаливым, работающим.
В комнате повисло тяжелое молчание. Тактика «пришли миром» давала трещину.
— Хорошо, — сказала тетя Люда, сбрасывая маску доброжелательности. Глаза ее стали холодными и колючими. — Раз уж ты настолько неблагодарная и все для тебя — рабство, давай говорить начистоту. Квартира. Она в ипотеке еще, да? И платите вы пополам.
Маша молча кивнула, чувствуя, куда клонят.
— Алексей сейчас в таком состоянии, что один платить не потянет. Продавать квартиру в такое время — себе в убыток. Ты что предлагаешь? Сидеть на шее у подруги, а он тут будет за тебя долги платить?
— Я буду платить свою половину, — сказала Маша. — Пока мы не решим, что делать с жильем.
— Ага, конечно, — усмехнулся Стас. — С работы уволилась, сидишь в декрете, прости, в отпуске за свой счет… Откуда деньги? У тебя же, милочка, кроме этой гордыни, ничего за душой нет.
Его слова попали в цель. Маша сжала кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар. Она действительно копнула в последние деньги, взяв отпуск без содержания. Но признаваться в этом перед ними значило проиграть.
— Это не ваше дело, — выдохнула она.
— Вот именно что наше! — вступила Галина Петровна. — Потому что если ты свою половину не платить будешь, это ударит по моему сыну! По нашей семье! А мы не позволим какой-то… ветреной девчонке жизнь нашему мальчику калечить!
— Так что вот тебе наш ультиматум, — тетя Люда сложила руки на животе, принимая позу судьи. — Либо ты одумываешься. Едешь к Галине, приносишь извинения. Возвращаешься к Алексею и продолжаешь жить как раньше, в мире и согласии, помогая семье. Либо…
— Либо, — продолжила Галина Петровна, и ее голос стал тихим и зловещим, — ты забываешь дорогу и к этой квартире, и к Алексею. И к даче, раз она тебе так не мила. Но знай, если ты выберешь гордыню — ты не получишь от нас, от этой семьи, ничего. Ни копейки. Ни сейчас, ни после. Завещание я перепишу. Все достанется Алексею. И если он захочет помочь тебе — я найду способ ему это запретить. Ты останешься у разбитого корыта. Совсем одна. Подумай хорошенько.
Они стояли втроем, смотрели на нее сверху вниз, ожидая слома. Ждали, что она заплачет, упадет на колени, попросит прощения. Ведь так всегда и было — они нападали стаей, и она отступала, уступала, терпела.
Маша посмотрела на эти знакомые, ненавистные лица. На Галину Петровну с ее вечной маской мученицы и тирана в одном флаконе. На тетю Люду — злобную каргу в обертке доброжелателя. На Стаса — тунеядца и подпевалу. И она поняла, что бояться ей больше нечего. Самый страшный удар — от Алексея — уже состоялся.
Она медленно, очень медленно выпрямила спину.
— Вы все сказали? — спросила она ледяным, ровным тоном, которого никогда не слышала в собственном голосе.
Они переглянулись, сбитые с толку ее реакцией.
— Если да, то прошу вас покинуть мою квартиру. Вернее, половину моей квартиры. У меня есть дела. И собирать чемоданы, как вы верно заметили.
— Ты… ты в своем уме? — прошипела Галина Петровна, теряя почву под ногами. — Ты поняла, что я сказала? Ты останешься ни с чем!
— Я и сейчас почти ни с чем, — тихо сказала Маша. — Но зато с собой. А это, кажется, гораздо больше, чем то, что вы можете мне предложить. Дверь там. Закройте с той стороны, пожалуйста.
Она повернулась к ним спиной и пошла обратно в спальню, к своему чемодану. Словно их больше не существовало.
Стоя на коленях перед открытым чемоданом, она слушала, как за ее спиной несколько секунд царила ошеломленная тишина. Потом послышалось бормотание, резкий шаркающий шаг Галины Петровны, хлопок входной двери.
Тишина вернулась, густая и звонкая.
Маша опустила сложенное платье и прижала ладони к лицу. Они дрожали. Все тело дрожало от колоссального напряжения, от страха, от ярости, которую она сдержала. Но сквозь пальцы на ее губы прокралась странная, ни на что не похожая улыбка. Горькая, искаженная, но улыбка.
Впервые в жизни она их не боялась. Впервые дала отпор.
И это было страшнее и прекраснее всего, что она когда-либо делала.
Чемодан был почти полон, когда дрожь в руках наконец утихла. Маша сидела на краю кровати в абсолютной тишине, и только сейчас до нее стало доходить, что именно произошло. Она их выгнала. Троих. Ту самую «тяжелую артиллерию», перед которой всегда трепетала. И они ушли.
Но вместо ликования или облегчения накатывала пустота, огромная и бездонная. Слова свекрови висели в воздухе, словно ядовитый туман: «Ты останешься у разбитого корыта. Совсем одна». И это была не просто угроза — это была голая правда. Денег на счету оставалось на месяц, может, на два, если экономить. Работа… мысль возвращаться в офис, где все будут смотреть с жалостью или любопытством («Слышала, она разводится!»), вызывала тошноту. Подруга Катя была золотым человеком, но вечно жить на ее диване нельзя.
Одиночество сдавило горло ледяными пальцами. Ей нужен был не совет, а тихое, спокойное присутствие. Место, где ее не осудят, не набросятся с вопросами, а просто дадут прийти в себя. И такое место было только одно — маленькая квартирка в старом районе, где жила ее бабушка, Анна Степановна.
Они не виделись несколько месяцев — Маша вечно была занята то работой, то дачей. Теперь это упущенное время казалось преступлением. Она захлопнула чемодан, набрала номер такси и, не оглядываясь на опустевшую половину шкафа, вышла из квартиры, которая больше не была домом.
Дорога до бабушкиного района заняла почти час. Маша смотрела в окно, не видя города. Она думала о бабушке. О ее тихой, несуетливой жизни среди книг, вышивок и старых фотографий в резных рамках. Она всегда была антиподом шумной, требовательной семьи Алексея. Может, поэтому Маша подсознательно и отдалилась — два этих мира не смешивались, как вода и масло.
Анна Степановна открыла дверь почти сразу, будто ждала. На ней был тот же самый сиреневый халатик, который Маша помнила с детства. Лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитой жизни, не выразило удивления.
— Машенька, — сказала бабушка мягко, без лишних восклицаний. — Заходи, родная. Я как раз чай собиралась пить.
И запах. Тот самый запах — сушеной мяты, старого дерева, воска для паркета и печенья. Запах детства и безопасности. У Маши сразу навернулись слезы, которые она так храбро сдерживала перед свекровью. Она сбросила куртку и чемодан в прихожей и, не сказав ни слова, обняла бабушку, уткнувшись лицом в ее худое плечо. Старая женщина нежно погладила ее по волосам.
— Ну-ну, все, детка, все. Иди, садись.
Они пили чай на кухне за круглым столом, застеленным вышитой скатертью. Маша, сжимая в ладонях теплую фарфоровую чашку, начала говорить. Сначала сбивчиво, потом все быстрее. Она рассказала все: про пять лет дачного рабства, про последний звонок, про уход, про молчание Алексея и его слова «ты всегда сможешь найти другого», про визит трех фурий и их ультиматум. Говорила, а сама с ужасом ловила себя на мысли, насколько абсурдно и унизительно все это звучало со стороны.
Бабушка слушала молча, не перебивая. Лишь иногда ее тонкие брови чуть поднимались, а в глубине мудрых, немного усталых глаз мелькала то грусть, то что-то похожее на гнев. Когда Маша закончила, на кухне воцарилась долгая тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов.
— Так, — наконец сказала Анна Степановна, отставляя свою чашку. Ее голос был тихим, но в нем не было и тени сомнения. — Значит, так. Ты поступила правильно. Душа не холопка, ее на колени не поставишь. А этот твой Алексей… — она покачала головой, — он не муж. Мальчик. И пока мама жива, мужчиной не станет. Жаль. А я на него надеялась.
— Бабуль, но что мне делать? — вырвалось у Маши, и в голосе снова задрожала беспомощность. — У меня нет ни денег, ни сил. Они говорят, я останусь ни с чем. И это правда.
Анна Степановна внимательно посмотрела на внучку. Потом медленно поднялась, опираясь на стол.
— Подожди тут.
Она вышла из кухни, и Маша слышала, как в дальней комнате скрипнула дверца старого шкафа, что-то шуршало. Через несколько минут бабушка вернулась. В ее руках был не чемодан, а большой, потрепанный, пыльный портплед из коричневой кожи с потускневшими медными застежками. Он выглядел древним. Она положила его на стол перед Машей.
— Что это? — спросила Маша.
— Наша с тобой история, внучка. И, возможно, твой ответ. — Бабушка расстегнула застежки. Внутри, аккуратно перевязанные тесемками, лежали папки с бумагами, конверты, потускневшие фотографии. — Я давно собиралась тебе это отдать. Но ты была занята своей новой семьей… А потом, видимо, пришло время.
Она достала старую, пожелтевшую от времени фотографию. На ней был запечатлен крепкий, суровый на вид мужчина в простой одежде, стоящий у ворот добротного деревянного дома.
— Это твой прадед. Павел Игнатьевич. А это, — она ткнула пальцем в дом, — его дом. Тот самый, что в Сосновке. Тот, что сейчас все дачей называют.
Маша замерла, не веря своим ушам.
— Как… что? Какая дача? Дача Галины Петровны?
— Дача Галины Петровны стоит на земле Павла Игнатьевича, — четко произнесла бабушка. — После войны он отстроил этот дом. Потом была история… Семья Галины, ее родители, были нашими соседями. И хорошими друзьями. Случился у них пожар, дом сгорел. А Павел Игнатьевич, душа широкой, пожалел друзей. Пустил их пожить в свой дом. Временно. Пока новые построят.
Бабушка стала выкладывать на стол бумаги. Потрескавшиеся, написанные от руки чернилами, с печатями.
— Вот. Это расписка от отца Галины, Семена Федоровича. Он благодарит за кров и обязуется вернуть дом и участок в сохранности, как только отстроится. Подпись, дата. 1957 год.
Маша с благоговением прикоснулась к хрупкому листку. Буквы были выведены старательным, каллиграфическим почерком.
— Но… они же не отстроились? — прошептала она.
— Нет. Семен Федорович через два года умер. Его жена, мать Галины, осталась одна с ребенком. Павел Игнатьевич, конечно, не стал их выгонять. Говорил: «Живите, пока не встанет на ноги». Потом он и сам умер. Дом так и остался в пользовании их семьи. Всегда говорилось, что это — наше, но мы им позволяем жить. Из доброты. Из памяти о дружбе. Но! — бабушка резко подняла палец. — Юридически дом и земля так и остались в собственности нашей семьи. Никаких договоров дарения, купли-продажи не было. Никогда!
Маша сидела, не в силах пошевелиться, осмысливая глыбу информации, обрушившуюся на нее.
— Но бабушка… мама… почему она никогда…?
— Твоя мама, — вздохнула Анна Степановна, — была человеком не от мира сего. Поэтесса. Для нее эти бумаги, собственность — все было суетой. Она говорила: «Пусть живут, им нужнее». А Галина, она тогда еще молодая была, но уже хитрая, всегда подходила, говорила сладкие слова, помогала по мелочи. Создавала иллюзию, что она здесь хранительница, почти хозяйка. А я… я наблюдала. Ждала. Пока в нашей семье не появится человек с характером. Кто сможет эту историю нести дальше. Или, как видится сейчас, — поставить точку.
Маша лихорадочно перебирала в голове обрывки воспоминаний. Поначалу Галина Петровна действительно иногда, в редкие минуты «доброты», говорила: «Дача-то нам вашей бабушкой в долг дана, мы тут присматриваем». Но потом эти упоминания исчезли. А через пару лет звучало уже совсем иное: «Я одна эту дачу из ничего подняла!». И все вокруг, включая Алексея, принимали это как аксиому.
— Они… они присвоили себе не только мой труд, — с ужасом прошептала Маша. — Они присвоили себе нашу историю. Наш дом.
— Да, внучка. И считали, что раз мы молчим, значит, согласны. Что бумаги эти давно потеряны. Но я хранила. Ждала.
Маша посмотрела на старые документы, на расписку, на фотографию сурового прадеда. Внутри у нее что-то перевернулось. Ощущение себя бедной, униженной Золушкой, которой грозит «разбитое корыто», растаяло, как дым. Его сменило новое, незнакомое, тяжелое чувство. Чувство ответственности. Не только за себя. За память. За справедливость, которую отложили на полвека.
— Что же теперь делать? — спросила она уже не жалобно, а серьезно, глядя в глаза бабушке.
— Теперь, Машенька, тебе нужно выбрать. Можно сделать вид, что ты ничего не узнала. Уйти, оставить им все, как есть. Искать свою жизнь с чистого листа. Это будет достойный путь. А можно… — бабушка положила свою сухую, теплую ладонь поверх ее руки, — можно предъявить свои права. Не из жадности. Не из мести. А чтобы восстановить то, что было искажено. Чтобы то, что строилось твоими предками, наконец обрело настоящую хозяйку. Выбор за тобой. Но знай — я отдам тебе все эти бумаги. И буду на твоей стороне. Какое бы решение ты ни приняла.
Маша снова посмотрела на портплед. Он лежал на столе, словно сундук с сокровищами. Но сокровищами были не деньги, а правда. Тяжелая, неудобная, взрывоопасная правда. Она глубоко вдохнула, и в ее глазах, еще недавно полных слез, загорелся новый, твердый огонек. Огонек той самой хозяйки, о которой говорила бабушка.
— Мне нужно подумать, бабуль. Но… спасибо. Спасибо, что сказала. Что сохранила это.
— Никуда не торопись, — кивнула Анна Степановна. — Переночуй сегодня здесь. А завтра… завтра будет видно.
Маша осталась в бабушкиной квартире. Она лежала на знакомой тахте в гостиной, укрытая тем же самым вязаным пледом, что и в детстве, и смотрела в темноту. Перед ее мысленным взором проплывали лица: надменное лицо Галины Петровны, испуганно-озлобленное лицо Алексея, жадные лица тети Люды и Стаса. А потом — лицо сурового прадеда Павла с фотографии. И тихое, мудрое лицо бабушки.
«Выбор за тобой».
Фраза звучала в голове, как набат. Она всегда чувствовала, что у нее нет выбора. Теперь он был. И он был страшнее, чем его отсутствие.
Решение созревало не сразу. Два дня в бабушкиной квартире прошли в странном, подвешенном состоянии. Маша помогала Анне Степановне по хозяйству, мыла посуду, ходила в магазин, и в этой простой, понятной рутине понемногу успокаивалась. Но в тишине, особенно вечерней, внутренний диалог не умолкал.
Одна часть ее, все еще напуганная и уставшая, шептала: «Уйди. Просто уйди. Начни с нуля где-нибудь в другом городе. Все эти разборки, суды, скандалы — тебе ли это надо? Ты и так еле держишься». Эта часть рисовала страшные картины: изматывающий судебный процесс, новые унижения со стороны семьи Алексея, их злобу, которая удесятерится, если она посмеет посягнуть на «их» дачу. Она пугала финансовыми затратами, временем, нервами.
Но другая часть, новая, только что родившаяся, отвечала упрямо и тихо: «А если не я, то кто? Бабушке уже не потянуть эту битву. Мамы нет. Это наша земля. И они не просто выжили меня — они десятилетиями жили во лжи, присвоив то, что им было дано из милости. И ты, Маша, пять лет там прополола грядки, думая, что это твой крест, а это была твоя земля».
Этот внутренний спор разрешился на третий день, утром, когда Маша разбирала старый книжный шкаф по просьбе бабушки. Из-за стопки книг выпала и раскрылась тонкая, в кожаном переплете тетрадь. Это были стихи ее матери. Маша присела на пол и начала читать строчки, выведенные знакомым изящным почерком. Среди лирических зарисовок о природе и любви ей попалось одно, неоконченное, с заголовком «Сосновка».
«Дом отцовский, добрый, строгий,
Стоит, пригоршней солнца согрет.
В нем живет не наш уже,
Но его в себе хранит секрет.
Память стен. И доброты
Старый долг, что, как река,
Тихо течет сквозь года…»
Маша замерла, прижав ладонь к губам. Ее мать, романтичная и непрактичная, все понимала. Чувствовала этот долг, эту незавершенность. И молчала. Возможно, из той же «доброты», что и прадед. Но теперь эта «река» доброты превратилась в болото, в котором застряла правда и расцвела чужеродная, ядовитая спесь.
Она аккуратно положила тетрадь на стол и нашла в сумке телефон. Не для того чтобы позвонить Алексею или кому-то еще из того мира. Она открыла браузер и начала искать. Сначала общие статьи: «Признание права собственности на недвижимость по давности владения», «Как оспорить незаконное владение». Потом более конкретные запросы, с упоминанием региона и особенностей: «земельные споры наследственное имущество старые расписки».
Информация сыпалась противоречивая и пугающая. Сроки исковой давности, необходимость сбора доказательств, сложность и длительность процессов, расходы на адвокатов и экспертизы. Голова пошла кругом. Она поняла, что своими силами, с ее уровнем знаний, ей не справиться. Нужен был специалист. Не просто юрист, а тот, кто разбирается именно в земельных и наследственных делах, причем с историческим подтекстом.
— Бабуль, — сказала Маша за обедом, отодвигая тарелку с супом. — Я… кажется, решила. Я хочу попробовать. Но мне нужен хороший юрист. Ты не знаешь кого-нибудь? Может, из своих знакомых? Надежного.
Анна Степановна задумалась, медленно помешивая чай ложечкой.
— Прямо из знакомых — нет, детка. Юристы все больше по завещаниям да пенсиям. А тут дело серьезное. — Она помолчала. — Но помнишь дядю Валеру, Николаева? Он жил этажом ниже, пока в дом престарелых не переехал.
— Еле помню. Он ветеран был.
— Так вот. У него племянница, кажется, адвокатом работает. И говорил он как-то, что она у него все документы по наследству оформляла, очень толково. Он ее хвалил. Фамилию… фамилию ее не помню. Но имя — Ирина. Ирина Николаева. Может, это и есть она.
Это была тонкая ниточка, но других у Маши не было. Она нашла в интернете адвокатское бюро, специализирующееся на наследственном праве, и среди сотрудников с фотографиями действительно обнаружила Ирину Николаеву. Женщина лет сорока с серьезным, умным лицом и спокойным взглядом. В перечне услуг значилось и «земельные споры», и «признание права собственности».
Маша долго сидела, глядя на контактный номер. Рука не поднималась набрать. Что она скажет? «Здравствуйте, я обнаружила, что дача моей свекрови на самом деле принадлежит моему прадеду, вот расписка 1957 года, помогите»? Звучало как бред.
В конце концов она написала емейл. Коротко, по делу, без лишних эмоций, изложила суть: спор о земельном участке и жилом доме, имеются старые документы о первоначальном владении и расписка о временном пользовании, вопросы о перспективах признания права. Отправила и стала ждать, не особо надеясь на быстрый ответ.
Ответ пришел на следующий день, ближе к вечеру. Кратко: «Тема требует изучения документов. Готова вас принять завтра в 16:00 в моем офисе, если вам удобно. Привозите все, что есть. Консультация платная, цена — …». Сумма была ощутимой, но не запредельной. Маша перевела деньги с последней кредитки, которую она откладывала на черный день. Теперь черный день настал, и ей нужна была карта, чтобы в нем не заблудиться.
Офис адвоката находился в деловом центре, в современном здании со стеклянными фасадами. Маша, в своем самом строгом платье, чувствовала себя муравьем, забравшимся в улей из хромированного металла и холодного света. Ее проводили в кабинет к Ирине Николаевой.
Та самая женщина с фотографии оказалась в жизни еще более собранной и внимательной. После короткого приветствия и предложения чая она сразу перешла к делу.
— Итак, Мария, вы пишете о земельном споре. Расскажите, что у вас есть, с самого начала. И, главное, какова ваша цель? Что вы хотите получить в идеальном исходе?
Маша, стараясь не сбиваться, начала рассказывать. Не про скандалы и обиды, а про факты. Про прадеда, про пожар у соседей, про временное проживание. Про то, как бабушка сохранила документы. Она выложила на стол портплед и осторожно извлекла папку с бумагами.
Ирина молча, с профессиональной непроницаемостью, изучала каждую бумагу. Особенно долго она рассматривала ту самую расписку 1957 года, потом сравнила подписи и печати на других, более поздних документах из архива бабушки — справках, похозяйственных книгах, где владельцем значился Павел Игнатьевич.
— Ну что ж, — наконец сказала адвокат, откидываясь в кресле. — С формальной точки зрения история, конечно, уникальная и… запущенная. Давайте разбираться по порядку.
Она взяла блокнот и начала четко, ясно, как учитель у доски, рисовать Маше схему.
— Первое и главное: расписка. Это документ, безусловно, имеющий силу. Он четко фиксирует факт: ваши предки предоставили семье нынешних фактических владельцев жилье во временное безвозмездное пользование. Основание — дружеские отношения и чрезвычайные обстоятельства (пожар). Цель — проживание до решения своих жилищных проблем. Ключевые слова здесь — «временно» и «обязуюсь вернуть».
Маша кивнула, затаив дыхание.
— Второе: документы, подтверждающие изначальное право вашего прадеда на этот дом и землю. Они у вас есть. Это хорошо. Значит, мы можем доказать изначальный титул.
— Но ведь прошло больше шестидесяти лет! — вырвалось у Маши. — Разве не существует какой-то давности?
— Существует. Исковая давность — три года. Но, Мария, она применяется к требованиям о защите нарушенного права. То есть срок давности начинает течь тогда, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права. Скажите, когда вы узнали о том, что у вас есть права на эту недвижимость?
— Три дня назад. От бабушки.
— Именно. До этого вы не знали и не должны были знать. Ваша бабушка, по ее словам, предпочитала не поднимать этот вопрос по личным соображениям. Таким образом, срок исковой давности по данному требованию для вас, как для наследницы, еще даже не начал течь. Это важный момент.
Маша почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — первый проблеск надежды, холодный и острый, как луч лазера.
— Теперь о сложностях, — продолжила Ирина, и ее голос стал еще более деловым. — Фактическое владение этой семьей участком и домом длилось десятилетиями. Они могли осуществлять там хозяйственную деятельность, платить налоги (хотя я сомневаюсь, что они платили налоги как собственники, скорее всего, как наследники, оформившие что-то постфактум). Они могли провести коммуникации, построить дополнительные строения. Это создает для них определенные права, но не право собственности. Однако это осложнит процесс. Суд будет учитывать длительность владения и их вложения.
— Значит, шансы есть? — тихо спросила Маша.
— Шансы, Мария, есть всегда, — чуть смягчив тон, сказала адвокат. — В вашем случае они, на мой профессиональный взгляд, значительные. Документальная база у вас сильная. Но готовьтесь к тяжелой, грязной и долгой борьбе. Противная сторона, как я понимаю из вашего краткого упоминания, настроена агрессивно и не остановится ни перед чем. Они будут давить морально, пытаться оклеветать, обвинить вас в жадности, подтасовывать факты. Вам это надо? У вас есть на это внутренние ресурсы?
Маша посмотрела на потрепанную кожу портпледа, на старую расписку под стеклянной крышкой стола. Она представила лицо Галины Петровны, слышащей не просто отказ, а юридическую претензию. И представила лицо своего прадеда на фотографии. Суровое, честное.
— Ресурсов у меня почти нет, — честно призналась она. — Но выбора, кажется, тоже. Если я отступлю сейчас, они окончательно решат, что могут делать что угодно. С моей жизнью, с моей историей, с памятью моей семьи. Я должна попробовать. Хотя бы попробовать.
Ирина Николаева внимательно посмотрела на нее, оценивая не только клиента, но и человека. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда составим план. Первый шаг — досудебная претензия. Мы направляем ее фактической владелице, вашей свекрови, заказным письмом с уведомлением. В претензии излагаем суть требований: признание вашего права собственности на долю в имуществе или добровольная компенсация его стоимости, соразмерная вашей доле, определенной через судебную экспертизу. Даем срок на ответ — обычно месяц. Это цивилизованный способ дать им шанс решить вопрос миром, без публичного скандала и судебных издержек.
— Они не согласятся, — без тени сомнения сказала Маша.
— Скорее всего, нет. Но это обязательная процедура. И она покажет суду, что мы пытались урегулировать спор до обращения в инстанции. Второй шаг — подготовка и подача искового заявления в суд. Параллельно мы запросим в архивных службах и Росреестре всю историю документов на этот участок. Нужно выяснить, как они вообще оформляли что-либо на себя. Скорее всего, найдется много… интересного.
Адвокат продиктовала список документов и справок, которые нужно будет собрать Маше и ее бабушке. Список был длинным.
— И последнее, Мария, — сказала Ирина, когда консультация подходила к концу. — Готовьтесь к тому, что ваши личные отношения с мужем и его семьей будут окончательно и бесповоротно разрушены. Юридическая война — это точка невозврата. Вы уверены, что готовы на это?
Маша медленно поднялась. В ее глазах уже не было той потерянности, что была несколько дней назад. Была усталость, была тревога, но была и решимость.
— Эти отношения, Ирина, уже разрушены. Они разрушили их сами, когда поставили дачу и мою покорность выше меня как человека. Я не начинаю войну. Я просто перестаю отступать.
Она вышла из холодного стеклянного здания в теплый летний вечер. В руках у нее была папка с копиями документов и визитка адвоката. В сумке лежал старый портплед. Она не чувствовала ни радости, ни предвкушения победы. Она чувствовала тяжелую, взрослую ответственность. Словно ей передали тяжелый, старый щит, который теперь предстояло нести. И она пошла его нести — медленно, осторожно, но уже не сворачивая с пути.
Неделя после визита к адвокату прошла в лихорадочных хлопотах. Вместо того чтобы впадать в отчаяние, Маша обрела странное, почти механическое спокойствие. У нее был список дел — и она методично их выполняла. Собрать дополнительные справки из архива (благо, бабушка знала, куда идти и что просить), получить выписки, сделать нотариально заверенные копии всех старых документов. Каждый шаг стоил денег, и ее скромные сбережения таяли на глазах, но теперь эти траты имели смысл.
Ирина Николаева работала быстро и четко. Через несколько дней на электронную почту Маши пришел черновик досудебной претензии. Читать его было странно. Сухой, казенный язык превращал всю ее боль, унижения и семейную драму в холодные юридические формулировки: «…на основании расписки от 12 августа 1957 года…», «…фактическое владение ответчика не является добросовестным…», «…требую признать право собственности… либо выплатить денежную компенсацию…». Под этими строчками стояла ее фамилия. Мария. Она читала и чувствовала, как ее рука, державшая мышь, становится все тяжелее и увереннее.
Она утвердила документ. Адвокат распечатала его на официальном бланке, поставила печать и подпись. Теперь предстояло самое главное — отправить.
Маша стояла у стойки в почтовом отделении, держа в руках толстый конверт формата А4 с четкой надписью: «Галине Петровне Семеновой. Заказное письмо с уведомлением о вручении». Конверт был тяжелым. В нем лежала не просто бумага — в нем лежал вызов целому миру, который годами считал ее безгласной и бесправной. Она протянула конверт оператору вместе с паспортом.
— Заказное с уведомлением? — уточнила девушка за стеклом, безразлично глядя на экран.
— Да, — кивнула Маша, и ее голос прозвучал хрипловато.
— Подпишите здесь. Вот ваш чек и трек-номер. Уведомление придет вам, когда получит адресат. Обычно через три-пять дней.
Маша взяла чек. Маленький, невзрачный кусочек бумаги, который сейчас был самым важным документом в ее жизни. Она положила его в кошелек, в отдельный кармашек, и вышла на улицу.
Первые сутки после отправки письма были самыми томительными. Она постоянно проверяла трек-номер на сайте почты. «Письмо принято в отделении… Письмо покинуло сортировочный центр… Письмо прибыло в место вручения… Письмо доставлено адресату. 14:27».
Маша смотрела на экран, где статус сменился на «Вручено», и ее сердце на мгновение замерло. Теперь пошел отсчет. Месяц на ответ. Но она не сомневалась, что ответ последует гораздо раньше и будет выражен не на бумаге.
Он последовал вечером того же дня. Не письмо. Звонок.
На экране телефона загорелось имя «Алексей». Она не видела его и не слышала его голоса с того самого вечера, когда он сделал свой выбор. Маша взяла трубку. Не сказала «алло». Просто приложила телефон к уху и ждала.
Сначала в трубке было только тяжелое, свистящее дыхание. Потом голос, который она едва узнала — хриплый, сдавленный от невыразимой ярости.
— Ты… Ты совсем с ума сошла? — прошипел он. — Претензия?! Юрист?! Ты подаешь в суд на мою мать?!
— Я направила досудебную претензию, как того требует закон, — ровно ответила Маша. Ее собственное спокойствие поразило ее самое. — В ней изложены законные требования. У вас есть месяц на ответ.
— Какие, к черту, требования?! — его голос сорвался на крик. — Как ты смеешь?! Это наша дача! Мамина дача! Она всю жизнь на нее пахала! И ты, жадная тварь, теперь решила отжать ее через суд?! На основании каких-то бумажек, которые ты, наверное, сама подделала!
Маша закрыла глаза. Так и есть. Первое, что они сделают — обвинят ее в подлоге. Как предсказывала Ирина.
— Бумажки подлинные. Они хранились у моей бабушки. Твоя мама знает об их существовании. Она всегда знала, что дом и земля были даны вашей семье во временное пользование после пожара. Ваш дед дал расписку.
— Врешь! Все врешь! Мама в истерике! Ей плохо! Если с ней что-то случится — это на твоей совести! Ты убийца!
Маша почувствовала, как ее спокойствие дает трещину. Старый, испытанный метод — сделать из себя жертву, возложить вину. И он работал. В глубине души шевельнулось привычное чувство вины. Но она подавила его.
— Я никого не убиваю, Алексей. Я защищаю права своей семьи. Права, которые ваша семья десятилетиями игнорировала. Если Галине Петровне плохо — вызывайте врачей. Но это не отменяет сути вопроса.
— Какой сути?! — он почти выл. — Суть в том, что ты мстишь! Мстишь нам за то, что мы тебя раскрыли! Ты оказалась ненормальной, эгоисткой, и мы указали тебе на дверь! А теперь ты решила нас ограбить! Это же чистой воды шантаж!
Его слова падали, как камни. «Раскрыли». «Указали на дверь». Он действительно верил в эту картину мира. Он, его мать, его родня — они были благородными разоблачителями, а она — коварной аферисткой.
— Я не шантажирую, — устало сказала Маша. — Я предлагаю цивилизованный путь. Либо признание моей доли и ее выкуп по рыночной стоимости, определенной экспертом. Либо совместное владение. Либо суд. Выбор за вами.
— Выбора нет! — рявкнул он. — Ни копейки ты не получишь! Ни сантиметра! Это наше! Я с тобой судиться буду до последнего! Я тебя уничтожу! Ты думаешь, с твоими бумажками ты что-то сможешь? У нас есть связи! Я все расскажу в суде! Как ты нам жизнь отравляла, как от работы увиливала, как хотела маму в дом престарелых сдать! Я свидетелей найду!
Маша слушала этот поток лжи и угроз, и ее охватила не злость, а глубокая, леденящая жалость. К нему. К этому запуганному, слабому человеку, который мог мыслить только категориями, вбитыми ему матерью: «наше — не твое», «враги — свои», «бей первым».
— Делай что хочешь, Алексей, — тихо сказала она. — Найди своих свидетелей. Пиши свои встречные иски. Процесс уже запущен. Он будет идти по закону, а не по твоим крикам. Все. Я не хочу больше разговаривать.
— Ты не посмеешь бросить трубку! — закричал он.
Но Маша уже положила телефон на стол. Он продолжал вибрировать, на экране мигало одно и то же имя. Раз, другой, третий. Потом пришли сообщения. Сначала гневные, полные оскорблений. Потом, когда она не отвечала, тон начал меняться. Появились нотки паники, попытки давить на жалость.
«Маш, одумайся! Мы же все можем забыть! Забери эту дурацкую претензию!»
«Мама согласна все простить. Давай поговорим, как взрослые люди.»
«Ты же разрушаешь все! Не только дачу! Нашу жизнь!»
Она читала их, не отвечая. Каждое сообщение лишь укрепляло ее в правильности выбранного пути. «Забрать претензию». «Простить». Они по-прежнему считали, что это они могут что-то простить ей. Что она — провинившаяся сторона.
На следующий день звонки продолжились, но уже с незнакомых номеров. Тетя Люда, голос которой лился, как сироп, смоченный в яде: «Машенька, милая, ну что ты делаешь? Это же позор на весь род! Давай встретимся, обсудим по-семейному, без этих юристов-жуликов…». Потом Стас, с тупой, агрессивной бравировкой: «Слышь, дело ты затеяла глупое. Оно тебе боком выйдет. У нас мужики в семье есть, мы тебе всю эту тяжбу отобьем, знай наших».
Маша блокировала номера один за другим. Она следовала совету адвоката: «Никаких устных переговоров. Только письменно. Любой контакт — фиксируйте, но не вступайте в диалог».
А потом, через три дня, пришел он. Лично.
Она возвращалась от бабушки, зашла в свою (пока еще свою) квартиру за очередной партией вещей. На лестничной площадке стоял Алексей. Он выглядел ужасно: осунувшийся, небритый, в мятой одежде. Глаза были красными, будто он не спал все эти дни. Он смотрел на нее не с яростью, а с отчаянием и какой-то собачьей обиженностью.
— Пусти, — тихо сказал он.
Маша, помедлив, открыла дверь. Они вошли в пустеющую квартиру. Он огляделся, увидел полупустые полки, снятые со стен картины, сложенные в углу коробки.
— Ты правда уходишь, — констатировал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на удивление, будто он до последнего не верил, что она способна на такие решительные действия.
— Да, Алексей. Я ухожу.
— Из-за дачи? — спросил он глупо.
— Нет. Из-за всего. Из-за пяти лет, когда меня не было. Из-за того, что в трудную минуту ты выбрал не меня. Из-за того, что твоя семья видит во мне врага, а ты этому потворствуешь. Дача — лишь последняя капля. И символ.
Он тяжело опустился на табурет в прихожей, уронил голову в ладони.
— Маш… мы можем все исправить. Давай… давай я поговорю с мамой. Мы… мы как-нибудь поделим. Ты получишь часть. Только забери иск. Не губи меня. Меня на работе начальство уже косо смотрит, все шепчутся… Мама… мама говорит, что если будет суд, она меня выгонит из завещания. На все. На дачу, на свою квартиру. Я останусь ни с чем. Ты же этого не хочешь?
Маша смотрела на него. Он просил не о любви, не о прощении. Он просил спасти его от гнева матери и от общественного мнения. Как всегда.
— Я не могу забрать иск, Алексей. Я не должна. Это несправедливо. Не только по отношению ко мне. По отношению к моим предкам, чью доброту ваша семья превратила в собственность. И я не собираюсь спасать тебя от последствий твоего выбора. Ты взрослый мужчина. Разбирайся сам.
Он поднял на нее взгляд. И в этом взгляде, среди обиды и страха, вдруг вспыхнула настоящая, неприкрытая ненависть.
— Значит, так? — его голос стал низким и зловещим. — По-хорошему не хочешь. Тогда по-плохому. Ты думаешь, у тебя есть шанс? У тебя бумажки, а у нас — жизнь, прожитая там! Соседи за нас заступятся! Все видят, кто там хозяйкует! А ты — приезжая алчная стерва, которая решила поживиться на чужом горе! Ты проиграешь. И я сделаю все, чтобы ты проиграла. Чтобы ты запомнила, как идти против моей семьи.
Он встал. Он был выше ее, физически сильнее. Но Маша не отступила ни на шаг. Она смотрела прямо в его глаза, полные ненависти.
— Говорил, — сказала она. — Угрожал. Теперь можешь идти. И передай своей матери: месяц на ответ по претензии идет. Через двадцать пять дней, если ответа не последует, я подам иск в суд. До свидания, Алексей.
Он еще секунду постоял, сжав кулаки, словно собираясь сказать или сделать что-то еще. Но не сделал. Развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Маша осталась одна в полупустой квартире. Тишина после его ухода была оглушительной. Она обошла комнаты, касаясь стен, подоконников. Это место было наполнено призраками — призраками надежд, которые здесь когда-то жили, и призраками разочарований, которые их убили. Она подошла к окну и увидела, как внизу Алексей садится в свою машину и резко, с визгом шин, отъезжает.
Она больше не плакала. Не было ни страха, ни злости. Была только усталость от битвы, которая еще даже не началась по-настоящему, и холодная, стальная решимость ее продолжать. Он сказал «ты проиграешь». Возможно. Но теперь, впервые в жизни, она была готова принять любое поражение, кроме одного — поражения от собственной слабости. Она взяла сумку с последними вещами, выключила свет и закрыла дверь своей старой жизни на ключ. Навсегда.
Зал суда напоминал ей школьный актовый зал: высокие потолки, темные деревянные панели на стенах, запах пыли и старой бумаги. Маша сидела рядом с Ириной Николаевой за столом с табличкой «Истец». Она старалась не смотреть по сторонам, но периферическим зрением видела их.
Напротив, за столом «Ответчик», сидела Галина Петровна. Она была облачена в строгое темное платье, словно на похороны, а не на суд. Лицо ее было неестественно бледным и неподвижным, маска страдающей невинности. Рядом с ней — ее адвокат, немолодой мужчина с усталым, циничным взглядом. А сзади, на первой скамье для публики, расположилась вся «группа поддержки»: Алексей, тетя Люда и Стас. Алексей не смотрел на Машу. Он уставился в пол, сжав кулаки на коленях. Тетя Люда же, наоборот, не сводила с Маши хищного, изучающего взгляда, а Стас что-то нервно и демонстративно набирал на телефоне.
Судья — женщина средних лет с усталым, но внимательным лицом — открыла заседание. Четко, монотонно она огласила данные дела: «Исковое заявление Марии о признании права собственности на часть жилого дома и земельного участка…» Звучало так нереально, что Маше на мгновение показалось, будто речь идет о ком-то другом.
Первой выступала Ирина Николаева. Она говорила спокойно, логично, без лишних эмоций, как и обещала. Она изложила историческую канву, ссылаясь на представленные документы: свидетельства о собственности прадеда, расписку 1957 года, архивные справки, подтверждающие, что семья ответчика никогда не оформляла право собственности в установленном порядке, а лишь пользовалась имуществом по договоренности.
— Таким образом, — голос адвоката звучал ровно и убедительно, — мы имеем четкую цепочку: изначальный собственник — Павел Игнатьевич. Он, движимый состраданием, предоставил имущество во временное безвозмездное пользование семье Семеновых. Основание — расписка. Далее — смерть сторон, отсутствие юридического оформления перехода прав. Моя доверительница, как законная наследница по прямой линии, узнала о нарушении своих прав лишь недавно и в установленный срок обратилась в суд. Мы просим суд признать за ней право собственности на 1/2 долю в указанном имуществе, поскольку ответчик, хотя и не является добросовестным владельцем, произвел за долгие годы определенные вложения, что суд вправе учесть.
Судья делала пометки. Маша видела, как Галина Петровна едва заметно дергала уголком губы в презрительной гримасе.
Потом слово дали адвокату ответчика. Он встал, поправил пиджак и начал речь, полную пафоса и праведного гнева.
— Уважаемый суд! То, что мы сегодня слышим, — это не что иное, как циничная попытка незаконного обогащения! Попытка отобрать у пожилой, больной женщины, вложившей всю свою жизнь, все свои силы и средства, единственное пристанище! Да, была какая-то расписка! Полвека назад! Но она не имеет никакой юридической силы, это просто клочок бумаги! Моя доверительница и ее покойные родители добросовестно, открыто и непрерывно владели этим имуществом более шестидесяти лет! Они платили налоги, благоустраивали землю, построили новый дом вместо старого! Они считали и считают это своей собственностью по праву фактического владения! А теперь является особа, которая несколько лет назад вошла в эту семью, а теперь, после личного конфликта, решила отомстить и поживиться! Она вытаскивает на свет божий какие-то старые бумажки, которые, не исключаю, могли быть и подделаны! Цель ясна — шантаж и вымогательство денег!
Маша чувствовала, как по спине бегут мурашки от ярости и бессилия. Каждая фраза была отравленной стрелой. «Больная женщина», «единственное пристанище», «отомстить и поживиться». Алексей на скамье публики кивал, сжав челюсти. Тетя Люда одобрительно хмыкнула.
— У нас есть свидетели, — продолжал адвокат, — которые подтвердят, что истица никогда не интересовалась этим имуществом, не проявляла к нему никакого отношения, а лишь пользовалась гостеприимством семьи ответчика, пока не решила предъявить претензии. Это очевидное злоупотребление правом!
Судья дала слово свидетелям защиты. Первой вызвали тетю Люду. Она, пройдя к свидетельской трибуне, обвела зал победным взглядом, как актриса на премьере.
— Да, я все помню, уважаемый суд! — начала она сладковатым голосом. — Сестра моя, Галина, одна, как перст, поднимала сына и сохраняла родительский дом! А эта… Мария, когда выходила за Алексея, была девочкой бедной, из простой семьи. Ничего не имела! И с радостью приезжала к нам на дачу, отдыхала! Никогда ни слова не говорила про какие-то свои права! А теперь, когда отношения испортились, вдруг вспомнила! Это чистой воды месть! Она хочет разорить семью, довести мою сестру до могилы! Я как родная тетка Алексея все это видела!
Маша слушала, и у нее сводило желудок от лжи. «Отдыхала». Это слово, сказанное с такой наглой искренностью, звучало как плевок в лицо всем тем субботам и воскресеньям, проведенным с лопатой в руках.
Потом вызвали Стаса. Тот, развалясь на стуле у трибуны, говорил небрежно и грубовато.
— Ну да, я часто бывал. Все у тети Гали было свое, обустроенное. А она, — он кивнул в сторону Маши, — всегда была как гостья. Приедет, пожует шашлычок, потом уедет. Никто ее не гонял. Сама помогала, если хотела. А про то, что это якобы ее, — первый раз слышу. Пахнет жульничеством, по-моему.
Но главным свидетелем защиты стал Алексей. Когда его вызвали, он тяжело поднялся и прошел к трибуне. Он избегал смотреть в сторону Маши. Его голос сначала был тихим, прерывистым.
— Я… Я подтверждаю. Мария стала частью нашей семьи. Дача для нас… для мамы — это все. Она там жила, вкладывала душу. Мария никогда… никогда не говорила, что имеет на нее права. Наоборот, она часто благодарила маму за возможность проводить там время. А когда у нас… возникли разногласия в личной жизни, она стала угрожать. Сказала, что найдет способ нас наказать. И вот… нашла.
— То есть, по вашему мнению, иск продиктован исключительно личной обидой и желанием отомстить? — уточнил его адвокат.
— Да, — глухо сказал Алексей, и наконец поднял глаза на Машу. В его взгляде была ненависть, но и что-то еще — мучительная, неприкрытая боль. — Она хочет разрушить то, что нам дорого. Потому что сама разрушить нашу семью не смогла.
Эти слова ударили Машу сильнее всех предыдущих. Они были такой чудовищной, извращенной правдой — его правдой, в которую он сам искренне верил. В его картине мира она была не жертвой, а вредителем. Несчастной, мстящей женщиной.
Ирина Николаева задала ему несколько уточняющих вопросов, пытаясь выявить нестыковки, но он твердо стоял на своем: Маша никогда не заявляла о правах, дача — полностью заслуга и собственность его матери.
Казалось, волна лжи и искажений накрывает все. Картина, которую рисовала защита, была простой и вызывающей жалость: бедная старушка-труженица и алчная бывшая невестка-вымогательница. Маша видела, как судья временами смотрела на нее с нескрываемым скепсисом.
Затем слово снова дали Ирине Николаевой для представления доказательств истца. Она вызвала Машу.
Маша встала и прошла к трибуне. Ноги были ватными. Она взяла со стола папку с документами, которую ей передала Ирина.
— Скажите, Мария, когда вы впервые узнали о том, что ваши предки могли иметь права на этот дом и землю? — спокойно спросила Ирина.
— Три месяца назад. От моей бабушки, Анны Степановны. До этого я ничего не знала. Мне всегда говорили, что это собственность Галины Петровны, результат ее труда.
— А что вам говорили о истории этого дома?
— Что Галина Петровна одна его подняла из руин после того, как ее бросил муж. Другой информации не было.
— Вы знакомы с этим документом? — Ирина протянула ей копию расписки 1957 года.
— Да. Это расписка отца Галины Петровны, Семена Федоровича. В ней он благодарит моего прадеда за предоставление дома после пожара и обязуется вернуть его, когда отстроится заново.
— Прошу приобщить к материалам дела, — сказала Ирина судье, а затем обратилась к Маше снова. — Почему вы не заявляли о своих правах раньше?
— Я не знала о них. А когда помогала на участке, считала это помощью семье мужа. Мне в голову не приходило, что я могу иметь какие-то юридические права. Я думала, это чужая собственность.
Адвокат ответчика вскочил с места.
— Протестую! Свидетельница наводит тень на плетень! Она пытается оправдать свои корыстные действия незнанием, которое невозможно проверить!
— Протест отклонен, — сухо сказала судья. — Свидетельница отвечает на вопрос своего представителя. Продолжайте.
Ирина задала еще несколько уточняющих вопросов, после чего дала слово последнему свидетелю со стороны истца. Того в списке, который оглашался в начале, не было. Это была тактическая неожиданность, о которой Ирина предупредила Машу заранее.
— Ваша честь, прошу вызвать в суд в качестве свидетеля Сергея Петровича Воронцова, проживавшего ранее по соседству с указанным участком в поселке Сосновка.
Галина Петровна резко подняла голову. Ее глаза расширились от неподдельного ужаса. Алексей с недоумением посмотрел на мать. Тетя Люда что-то быстро и испуганно зашептала Стасу.
В зал вошел пожилой, но крепкий мужчина с седыми, коротко стриженными волосами и умным, пронзительным взглядом. Он прошел к трибуне уверенно, как человек, знающий, зачем пришел.
— Свидетель, представьтесь суду и сообщите, что вам известно по данному делу, — сказала Ирина.
— Меня зовут Воронцов Сергей Петрович. Я проживал с родителями в Сосновке с 1955 по 1972 год. Наш дом стоял через два участка от дома Павла Игнатьевича. Я хорошо помню и пожар у Семеновых, и то, как Павел Игнатьевич, сосед наш, пустил их к себе. Он был человеком строгим, но справедливым. Помню, как Семен Федорович, отец той самой Галины, — он кивнул в сторону свекрови, — при всех давал эту расписку. У меня отец тогда был, он говорил: «Вот, Сеня, заплатил за доброту». А Павел Игнатьевич махнул рукой: «Какая расписка, люди горе знают».
В зале повисла мертвая тишина. Все смотрели на старика.
— А потом что было? — спокойно спросила Ирина.
— Потом Семен Федорович умер. Жена его, Марфа, осталась с дочкой Галей. Павел Игнатьевич, конечно, не выгонял. Говорил: «Пусть живут, куда они денутся». А потом и сам Павел умер. Дом так и остался за ними. Но все в поселке знали, чей это дом. Все. Это было общее знание. Марфа, когда Галя подросла, все говорила: «Мы тут у Павла Игнатьевича в долгу сидим, надо бы вернуть». Но вернуть так и не вышло. Потом я уехал из поселка, служил, но родню там навещал. И лет двадцать назад, будучи там, разговорился с уже взрослой Галиной Семеновой. Я спросил: «Как там, дом-то Павла Игнатьевича держится?» А она мне так странно улыбнулась и говорит: «Какой Павел Игнатьевич? Это теперь наш дом, отцовский. Мы его отстроили». Я удивился, но спорить не стал. Видел, что человек решил историю переписать.
— Врач! Старый маразматик! Он все врет! — внезапно, срываясь на визг, крикнула Галина Петровна, вскакивая с места. Ее адвокат пытался ее усадить, но она вырвалась. — Его подкупили! Он с ними заодно!
— Галина Семенова, успокойтесь! — строго сказала судья, стукнув деревянным молоточком. — Еще одно нарушение порядка, и я удалю вас из зала заседания. Продолжайте, свидетель.
— Больше мне добавить нечего, — сказал Сергей Петрович, спокойно глядя на бледнеющую свекровь. — Знаю, что дом был дан вашей семье из милости. И знаю, что вы об этом знаете. Все в поселке знали. А то, что вы теперь говорите иное, — это против совести и против правды.
Это было как удар грома. Неопровержимое свидетельство со стороны. Не родственника, не заинтересованного лица, а нейтрального, уважаемого человека, который просто рассказал, что было.
Адвокат ответчика пытался задавать каверзные вопросы, пытался намекнуть на плохую память из-за возраста, но Сергей Петрович отвечал четко, уверенно, без колебаний. Он помнил даты, имена, детали. Его невозможно было сломать.
Когда его допрос закончился и он ушел из зала, в нем воцарилась гробовая тишина. Прежняя уверенность защиты рухнула. Галина Петровна сидела, сгорбившись, прикрыв лицо платком, но по ее спине было видно, как она мелко дрожит. Алексей смотрел перед собой остекленевшим взглядом, будто только что получил удар под дых. Версия мира, которую ему всю жизнь вкладывала мать, дала трещину прямо у него на глазах.
Судья объявила перерыв перед прениями сторон. Маша, выходя из зала в сопровождении Ирины, почувствовала, как подкашиваются ноги. Она оперлась о стену.
— Все хорошо? — спросила Ирина тихо.
— Он… Откуда? Как вы его нашли?
— Бабушка ваша, Анна Степановна, вспомнила про него, когда мы собирали материалы. Она разыскала его через общих знакомых. Он долго не соглашался, не хотел впутываться. Но когда узнал, что Галина отрицает сам факт расписки и историю, согласился. Сказал, что правда дороже.
Маша кивнула. Глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слезы не боли, а невероятного облегчения. Кто-то, совершенно чужой, встал и сказал правду. Просто потому, что это была правда.
Она посмотрела в сторону комнаты, куда ушла семья Алексея. Оттуда доносились приглушенные, но яростные звуки ссоры. Чей-то сдавленный крик (Галины?), грубый окрик (Стаса?) и глухой, отчаянный голос Алексея: «Мама, так это правда?! Ты знала?!»
Этот крик был для Маши сладчайшей музыкой. Это был звук рушащейся стены лжи. И каким бы ни было решение суда, она уже выиграла самое главное — вернула правде ее голос.
Оглашение решения суда было назначено через две недели. Эти четырнадцать дней стали для Маши временем странного затишья, похожего на шаткое перемирие после битвы. Никаких звонков, никаких сообщений. Молчание с той стороны было красноречивее любых угроз. Она знала — они в шоке. Свидетель Воронцов перевернул все их карты.
Маша тем временем съехала от подруги Кати. С помощью бабушкинных скромных сбережений и последних своих денег она сняла маленькую, но свою однокомнатную квартиру на окраине города. Первая в ее жизни, по-настоящему своя. Она завела там герань на подоконнике и каждый вечер пила чай, глядя на закат из своего окна. Это был не взгляд на чужой огород, а взгляд на свой, пусть и скромный, горизонт.
В день оглашения решения в зале суда не было прежнего наполнения. Со стороны ответчика присутствовали только Галина Петровна, ее адвокат и Алексей. Тетя Люда и Стас исчезли. Вид у свекрови был разбитый, опустошенный, но в глазах тлела старая, непримиримая злоба. Алексей выглядел постаревшим на десять лет. Он сидел, отстраненно глядя в пространство, и не поднимал глаз на Машу.
Судья вошла, и все встали. В тишине, нарушаемой лишь шорохом бумаг, она начала зачитывать резолютивную часть. Маша слушала, затаив дыхание, цепляясь за каждое слово.
«…установив факт предоставления имущества во временное безвозмездное пользование на основании расписки от 12 августа 1957 года… приняв во внимание длительное фактическое владение ответчиком и произведенные ею неотделимые улучшения имущества… руководствуясь статьями…»
Юридические формулировки сливались в монотонный поток, из которого Маша выхватывала только суть. Сердце колотилось где-то в горле.
«…признать за Марией право собственности на 1/3 (одну треть) долю в праве общей долевой собственности на жилой дом и земельный участок… Обязать Галину Семенову выплатить Марии денежную компенсацию в размере, соответствующей рыночной стоимости 1/6 (одной шестой) доли указанного имущества… Оставшиеся 2/3 (две трети) доли признать за Галиной Семеновой…»
Судья продолжала что-то говорить о порядке выплаты, о сроках, о праве ответчика выкупить долю истца, но Маша уже не слышала. В голове гудело. Она выиграла. Но не так, как представляла. Не половину. Треть дома и земли, и еще компенсация за что-то. Она не понимала. Повернулась к Ирине с немым вопросом в глазах.
Ирина, все еще делая пометки, наклонилась к ней и тихо прошептала, не открывая рта:
— Идеальный исход. Суд признал нашу правоту в принципе, но учел их вложения и длительность владения. Компенсация — это плата за то, что они возвели новые строения на нашей земле без нашего согласия. Фактически, ты получаешь признание прав и хорошие деньги, при этом тебе не нужно вступать с ней в принудительное долевое владение. Это победа, Мария. Блестящая.
Победа. Слово отозвалось в пустоте внутри. Она посмотрела на сторону ответчика. Адвокат что-то быстро и сердито шептал Галине Петровне, но та, казалось, не слушала. Она смотрела прямо на Машу. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Было что-то худшее — холодное, ледяное презрение, смешанное с горьким, невыносимым унижением. Она, Галина Петровна, вынуждена была платить. Той, кого считала ничтожеством.
Алексей же, услышав решение, просто опустил голову еще ниже. Он проиграл. Проиграл по всем фронтам. Он потерял жену, потерял иллюзию о справедливости материного права, а теперь его семье предстояло выплачивать крупную сумму денег женщине, которую он предал.
После заседания, в коридоре, их пути ненадолго пересеклись. Маша с Ириной собирались уходить. Из комнаты ответчика вышла Галина Петровна. Она остановилась напротив Маши. Они стояли в метре друг от друга, разделенные теперь не только личной враждой, но и буквой закона.
— Довольна? — тихо спросила свекровь. Ее голос был хриплым и пустым. — Разорила семью. Разбила моего сына. Получила свои сребреники. Надеюсь, они тебя жгут руки.
— Они не жгут, Галина Петровна, — так же тихо ответила Маша. — Они напоминают мне о том, что справедливость — это не просто слово. И что лгать, даже самому себе, рано или поздно становится слишком дорого.
— Какая справедливость?! — в голосе старухи прорвалась старая, знакомая истерика, но уже без прежней силы, как треснутый колокол. — Ты отняла кусок моей жизни! Я там каждый куст своими руками сажала!
— На чужой земле, — жестко парировала Маша. — Земле моего прадеда. Который, в отличие от вас, знал, что такое доброта без условий. Мне жаль, что все так вышло. Искренне жаль. Но вы сами этого добились. Каждым своим унизительным словом, каждым требованием, каждой ложью.
Галина Петровна сжала губы в белую ниточку, отвернулась и, не сказав больше ни слова, пошла прочь, опираясь на руку своего адвоката. Алексей, выходя следом, на мгновение замедлил шаг рядом с Машей. Он не смотрел на нее. Он смотрел куда-то в пол.
— Я не знал, — пробормотал он так тихо, что она едва расслышала. — Про историю. Я правда не знал.
Маша посмотрела на этого сломленного, чужого человека.
— Незнание не освобождает от ответственности, Алексей. Ты мог спросить. Мог усомниться. Мог защитить меня, когда на меня наезжали. Но ты выбрал верить только тому, что было удобно. Прощай.
Она развернулась и пошла за Ириной, не оглядываясь. За ее спиной не раздалось ни шагов, ни оклика. Только тяжелая, гробовая тишина.
Через месяц, когда первые транши компенсации (рассчитанной судом на полгода) поступили на ее счет, Маша сделала то, о чем даже не мечтала. Она не купила машину или дорогую одежду. Она поехала с бабушкой в соседнюю область, в тихий, недорогой поселок, и на свои деньги, вырученные в этой горькой истории, купила маленький участок земли. Всего шесть соток. Ровно столько, сколько было у той, другой дачи. На нем стоял старый, покосившийся сарай и буйно рос бурьян.
В первое же воскресенье она приехала туда одна. Надела простые рабочие штаны, старые кроссовки. Взяла в руки лопату — не ту, что была навязана ей когда-то, а свою, новую, которую купила сама.
Она медленно прошла по своей земле. По своей. Потом воткнула лопату в землю на том месте, где решила поставить будущую беседку, и начала копать. Не потому что надо. Не потому что заставляют. А потому что хотела.
Через несколько часов к калитке подъехала машина. Из нее вышла ее подруга Катя с огромным термосом и пирогом.
— Ну что, хозяйка, как дела? — весело крикнула Катя.
Маша выпрямилась, опершись на лопату. Она смахнула со лба пот, оставив грязную полосу, и улыбнулась. Широко, по-настоящему, впервые за многие месяцы.
— Отлично. Знаешь, я тут думаю… вот здесь я посажу яблоню. Туда, к забору — малину. А здесь, где солнце, сделаю маленький огородик. Только для себя. Для души.
Катя расстелила на траве плед, они сели пить чай. Вечерело. Воздух пахло полынью, нагретой за день землей и свободой.
— И что, совсем не жалко? Всех этих разборок, нервов? — спросила Катя осторожно.
Маша задумалась, смотря на свой кусочек земли, на первые комья перевернутой дернины.
— Жалко потраченного времени. Жалко той девушку, которой я была, и которая столько всего терпела, думая, что это норма. Но само решение… нет. Оно было верным. Я не отобрала у них дачу. Я забрала у них себя. И построила вот это. — Она обвела рукой свой заросший бурьяном участок. — Пока только в планах. Но это мое. От первого колышка до последней травинки.
— А Алексей? — еще тише спросила Катя.
Маша долго молчала.
— Алексей — человек, который сделал свой выбор. Возможно, когда-нибудь он в нем разочаруется. А возможно, и нет. Это уже не моя история. Моя история начинается здесь.
Она допила чай, встала и снова взяла в руки лопату. Не как орудие каторги, а как инструмент созидания. Чтобы выкопать не чью-то картошку, а фундамент для своего будущего. Чтобы посадить не то, что прикажут, а то, что будет радовать ее душу.
И пока последние лучи солнца золотили верхушки дальних сосен, Маша работала на своей земле. Медленно, тяжело, но с незнакомым прежде чувством глубокого, безраздельного покоя. Она не выиграла чужую дачу. Она нашла что-то неизмеримо большее — себя. И свою, настоящую, точку опоры.