«Вечерняя Москва» опубликовала мои заметки о ремейках; хотел бы акцентировать внимание на одном из аспектов.
Вот беседовал как-то с Еленой Драпеко о ремейке советского кинохита. Спросил:
«Военная драма 2015 года «А зори здесь тихие…» имеет сходство с одноименной двухсерийной кинолентой 1972 года?».
Цитирую ответ актрисы и депутата:
«Съёмочный процесс очень короткий сейчас, и режиссер просто не успел «напитать» артистов той атмосферой, которую мы знали. Потому что мы посмотрели тысячи метров хроники, мы снимали в местах, где шли эти бои, и Станислав Иосифович Ростоцкий — режиссер, приглашал к нам своих друзей-фронтовиков, которые приезжали и у костра в лесу рассказывали какие-то истории. Ну, не для нас, а как бы вспоминали… Он боялся нас выпустить, чтобы мы не растеряли вот это ощущение войны, той юности, другой, других отношений между людьми, взгляд на мир, который он пытался как бы через нас показать».
Сейчас этих ресурсов (и времени, и бюджетов) у кинодеятелей нет.
Драпеко совершенно точно говорит о главном: у Ростоцкого было время напитать актёров войной — не кинематографической, а живой. Тысячи метров хроники, съёмки на местах реальных боёв, фронтовики у костра, которые «как бы просто вспоминали». На самом деле они калибровали молодых: вот так пахнет сырая гимнастёрка, вот так звучит тишина перед атакой, вот так молчат о настоящем страхе.
Сейчас это всё заменили на три недели графика и пару консультаций военкома по Zoom. У современных режиссёров нет ресурсов — времени, денег, да часто и желания — держать актёров в этом «полевом лагере памяти». Им нужно сдать продукт к фестивалю и в онлайн‑сервис, где зритель прокрутит фильм между двумя сезонами очередного сериала. В результате ремейк выглядит как реконструкция по мотивам «Википедии»: форма есть, интонации нет.
Можно сколько угодно ругать «стариков» за снобизм, но факт остаётся фактом: первая версия «Зорь» снималась людьми, у которых война была в биографии, а не в раскадровке. Для них это было не жанровое кино, а попытка зафиксировать утраченный тип чувства — юность, обрубленную взрывом. Для ремейка война — удобный антураж, чтобы рассказать очередную историю о девушках в форме. Это как разница между полевой кухней и фудкортом: сытно может быть и там и там, но после полевой каши ты понимаешь, зачем вообще всё это было.
И тут вопрос даже не к режиссёрам — к нам. Мы живём на такой скорости, что всерьёз «питать атмосферой» уже не хотим. Мы хотим быстрое кино про медленную смерть. Поэтому ремейки советских военных драм почти всегда напоминают аккуратные копии ордена на 3D‑принтере: блестит, форма узнаваема, а веса — нет. И, увы, это честный автопортрет эпохи, где война давно стала жанром, а не шрамом.