— Паша, это что? — я стояла в коридоре, уперев руки в бока, и смотрела на гигантский, свернутый в рулон ковёр.
От рулона пахло пылью, старьём и почему‑то валерьянкой. Он перегородил проход так, что протиснуться на кухню можно было только боком, втянув живот.
Муж виновато почесал затылок.
— Мама передала. Сказала, натуральная шерсть, сейчас таких не делают. Лен, ну не начинай. Она от чистого сердца.
Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. От чистого сердца. Эта фраза звучала в нашем браке чаще, чем «я тебя люблю».
За десять лет совместной жизни наша квартира превратилась в филиал краеведческого музея имени Нины Петровны. Началось всё безобидно: пара полотенец, которые «ещё в упаковке, советские, сносу им нет», набор эмалированных кастрюль с отбитой эмалью на дне («под суп пойдёт, никто же не видит») и стопки книг, которые никто не читал с 1985 года.
Сначала я молчала. Молодая была, неопытная. Думала: ну ладно, человеку приятно сделать подарок, зачем обижать? Мы складывали вещи на балкон. Потом балкон закончился. Вещи поползли в кладовку. Когда кладовка забилась под завязку, пакеты с «приданым» начали оседать на антресолях, под кроватью и в углах.
— Паш, нам не нужны три вафельницы, — пыталась я говорить мужу год назад. — Мы не печём вафли. У нас даже яиц в холодильнике часто нет, мы на работе с утра до ночи.
— Лен, ну выкинуть жалко, вещь рабочая. Мама обидится. Пусть полежит.
И они лежали. Вафельницы, соковыжималка, гудящая, как взлетающий истребитель, сервиз с отколотыми ручками («можно приклеить!»), стопки постельного белья, которое на ощупь напоминало наждачную бумагу.
Но теперь всё изменилось. Мы наконец‑то переехали в дом. Свой дом.
Мы мечтали об этом пять лет. Копили, отказывали себе в отпуске, брали подработки. Я часами сидела на сайтах с интерьерами. Мне хотелось воздуха. Светлых стен, минимума мебели, пустых поверхностей. Чтобы глаз отдыхал. Я мечтала, как буду заходить в гостиную, а там — только диван, столик и цветок в горшке. Никаких «стенок», никаких хрустальных ладей, никаких ковров на стенах.
Мы только закончили ремонт на первом этаже. Там было чисто, пусто и пахло свежей краской. И вот посреди этой звенящей пустоты лежал ковёр. Бордовый. С оленями.
— Паша, — сказала я очень тихо. — Убери это.
— Куда? — растерялся муж.
— Обратно. В машину. И маме.
— Лен, ты чего? Она специально такси грузовое заказывала. Она старалась. Говорит, полы холодные, простудитесь.
— У нас тёплый пол, Паша! Мы за него сто пятьдесят тысяч отдали!
В этот момент телефон мужа звякнул.
— Мама звонит, — он посмотрел на меня с мольбой. — Лен, поговори ты. Я не могу ей сказать.
Я взяла трубку.
— Леночка! — голос свекрови был бодрым и торжествующим. — Ну как, расстелили? Это же персидский! Сейчас таких днём с огнём не сыщешь. Я его специально для вас берегла, в химчистку не сдавала, чтобы ворс не испортили, сама выбивала на снегу три года назад.
— Нина Петровна, спасибо, конечно, — начала я, стараясь держать голос ровным. — Но он нам не подходит. У нас другой стиль. И тёплые полы.
— Ой, да что ты понимаешь в стиле! — отмахнулась она. — «Стиль» у них, да одни голые стены, как в больнице. Уюта надо, деточка, уюта! Гнездо вить! Ковёр постелите — сразу домом запахнет. Я там ещё коробочку собрала, завтра Паша заедет. Там шторы мои бархатные, помнишь, из зала? И торшер.
Меня прошиб холодный пот. Бархатные шторы. Зелёные, тяжёлые, пыльные, которые впитали в себя запахи всех жареных котлет за последние тридцать лет.
— Нина Петровна, не нужно. Пожалуйста. Мы сами обставим дом.
— Сами они... Деньги только тратить! У вас ипотека, экономить надо. А тут всё готовое, качественное. Всё, не спорь, я лучше знаю. Завтра жду Пашу.
Она повесила трубку.
Я посмотрела на мужа. Он старательно изучал плинтус.
— Ты поедешь завтра к ней?
— Ну... надо заехать, наверное. Продукты завезти. Заодно и заберу, раз она приготовила. Лен, ну давай сложим в гараж? У нас же большой гараж теперь.
Гараж. Место, где должна стоять машина, газонокосилка и велосипеды.
Я представила, как наш новый, просторный гараж превращается в склеп забытых вещей. Как мы годами будем спотыкаться о тюки с ветошью, старые матрасы и журналы «Работница» за 1989 год.
— Нет, — сказала я.
Но на следующий день Паша привёз шторы. И торшер с бахромой, у которого не хватало одной ножки. И две огромные сумки с посудой.
— Она плакала, Лен, — оправдывался он, затаскивая это добро в прихожую. — Сказала, что мы её из жизни вычёркиваем. Что вещи ей напоминают о молодости, а нам они послужат...
Я промолчала.
Прошла неделя. Наш новый дом стремительно зарастал. Ковёр (пока свернутый) переехал в угол гостиной. Шторы лежали на подоконнике. Коробки с посудой загромоздили кухню. Я спотыкалась о них утром, когда шла пить кофе.
Апофеоз наступил в субботу. Мы были на рынке, выбирали саженцы. Мне позвонила соседка.
— Лен, тут к вам «Газель» подъехала, разгружаются. Я думала, вы мебель купили, но там какая‑то рухлядь. Диван старый, шкаф разобранный... Твоя свекровь руководит. Ключи‑то у неё есть?
У меня потемнело в глазах. Ключи мы ей дали «на всякий случай», чтобы цветы полила, если мы уедем.
Мы бросили саженцы и рванули домой.
Картина была эпическая. Грузчики, пыхтя, затаскивали в нашу светлую гостиную, в наше скандинавское пространство, монстра. Это был диван‑книжка, буро‑рыжий, с просиженными пружинами и деревянными подлокотниками, покрытыми лаком. Тот самый диван, на котором спал Паша в школьные годы.
Рядом стояла Нина Петровна и командовала парадом.
— Правее! Ещё правее! Вот тут, у окна встанет. А на него плед — и красота!
— Что здесь происходит? — спросила я. Голос дрожал, но не от страха, а от той звенящей ярости, когда уже всё равно.
Свекровь обернулась, сияя.
— О, приехали! Сюрприз! Я решила свой диван вам отдать, а себе новый купила. А то у вас пусто, гостям сесть негде. И сервант ещё привезла, он в машине. Пашин любимый.
Я посмотрела на Пашу. Он стоял бледный. Он понимал: это катастрофа.
— Мам, мы же не просили... — промямлил он.
— А вас ждать — состаришься! — отрезала Нина Петровна. — Выгружайте, ребята, чего встали?
— Стоп! — громко сказала я.
Грузчики замерли с диваном на весу.
— Не выгружайте. Загружайте обратно.
— Лена! — всплеснула руками свекровь. — Ты в своём уме? Я за машину две тысячи заплатила!
— Я заплачу вам четыре, — я достала кошелёк. — Ребята, сколько стоит ваш рейс? И ещё за работу сверху.
Грузчики переглянулись. Им было всё равно, лишь бы платили.
— Лен, не позорь меня перед людьми! — зашипела свекровь, багровея. — Мать от чистого сердца, последнее отдаёт!
— Нина Петровна, — я подошла к ней вплотную. — Это. Наш. Дом. Я благодарна вам за заботу. Но я три раза просила: не надо везти нам мебель. Вы меня не слышите.
— Паша! — она повернулась к сыну. — Скажи своей жене!
Паша посмотрел на меня. Потом на диван. Потом на маму.
— Мам... Лена права. Нам не нужен этот диван.
— Ах так? — она поджала губы, и в глазах появились те самые слёзы, которые обычно работали безотказно. — Ну и живите как хотите. В пустых стенах. Ноги моей здесь больше не будет!
Она развернулась и пошла к калитке, гордо вздёрнув подбородок.
— Везите всё обратно! — крикнула она грузчикам. — Раз им мать не нужна!
Грузчики вопросительно посмотрели на меня.
— Нет, — сказала я. — Не везите обратно. Подождите пять минут.
Я забежала в дом.
— Паша, бери ковёр. И шторы. И коробки с кухни. Живо.
— Лен, ты что удумала?
— Мы возвращаем всё. Прямо сейчас. Я не буду жить на складе. Я не буду каждый день смотреть на вещи, которые меня душат. Либо мы освобождаем дом сейчас, либо я не знаю, что сделаю.
Паша посмотрел на меня и, видимо, понял, что спорить опасно для жизни. Мы работали молча и быстро. Ковёр вылетел на улицу. За ним последовали сумки с «приданым», торшер без ноги, вафельницы и коробки с книгами про съезды партии.
Грузчики смотрели на нас с уважением. Они видели всякое, но такой решительности, видимо, давно не встречали.
— Куда везём, хозяйка? — спросил водитель, когда кузов был забит под завязку: диван, сервант и гора наших «накоплений» сверху.
— По адресу, откуда привезли. Я поеду в кабине, покажу дорогу. Паша, ты на своей машине, за нами.
Мы ехали колонной. Я сидела в кабине «Газели» между водителем и грузчиком, сжимая в руках сумочку. Меня трясло. Я понимала, что это война. Что сейчас будет скандал вселенского масштаба. Но вместе с тем я чувствовала невероятную лёгкость.
Мы подъехали к дому свекрови через сорок минут. Она уже была дома, сидела на лавочке у ворот, демонстративно держась за сердце. Увидев «Газель», она вскочила.
— Это что ещё такое? Вы зачем это сюда притащили?
— Выгружайте, ребята! — скомандовала я, выпрыгивая из кабины. — Прямо сюда, к воротам.
— Я не пущу! — закричала Нина Петровна. — У меня места нет! Я новый диван купила!
— Значит, старый пойдёт на дрова или на дачу, — спокойно ответила я. — Нина Петровна, это ваши вещи. Вы их любите, вы их берегли. Мы — нет. У нас они просто гниют и портят нам жизнь. Я возвращаю вам ваше имущество.
Грузчики споро выставляли всё у забора. Диван, сервант, ковёр, коробки. Образовалась внушительная гора. Соседи начали выглядывать из окон.
Паша вышел из машины и встал рядом со мной. Он не прятался.
— Мам, — сказал он. — Лена не со зла. Просто... у нас правда другая жизнь. Не надо нас «осчастливливать» насильно.
— Ироды, — прошептала свекровь, глядя на гору скарба. — Перед людьми‑то как стыдно...
— Стыдно, Нина Петровна, когда в доме не пройти от хлама, который тебе навязали, — сказала я. — Заберите себе или раздайте, ваше дело. Но у нас их больше не будет.
Я расплатилась с грузчиками. Отдала им приличную сумму, но мне было не жалко ни копейки. Это была плата за свободу.
— Поехали, Паш.
Мы сели в машину. Свекровь осталась стоять у своей баррикады из мебели. Она не кричала проклятия, не хваталась за сердце. Она просто растерянно смотрела на свой старый диван, который вдруг оказался никому не нужен. Даже ей самой.
В машине была тишина. Мы выехали на трассу.
— Ты думаешь, она нас простит? — спросил Паша через десять минут.
— Не знаю, — честно ответила я. — Может, не сразу. Но, Паш, ты заметил?
— Что?
— Ты впервые сказал ей «нет». По‑настоящему.
Он хмыкнул. Положил руку мне на колено.
— Знаешь, я когда увидел, как этот ковёр уезжает... Я даже обрадовался. Я этот ковёр с пяти лет ненавидел. Он колючий.
Мы рассмеялись. Это был нервный смех, но он был общим.
Вечером мы сидели в нашей гостиной. Она была пустой. Эхо гуляло по углам. Мы пили чай, сидя прямо на полу, потому что стульев у нас пока не было.
— Надо купить диван, — сказала я.
— Ага, — кивнул муж. — Серый. Или синий.
— И никаких оленей.
— И никаких оленей.
Свекровь не звонила месяц. Мы тоже не навязывались. Потом, на Пашин день рождения, она прислала сухое СМС: «Поздравляю. Здоровья».
Мы пригласили её на новоселье через полгода. Она пришла. Осмотрелась. Поджала губы, глядя на наши минималистичные стены, но ничего не сказала.
В руках у неё был маленький пакет.
— Вот, — буркнула она, протягивая его мне. — Салфетки под горячее. Сама связала. Если не надо — выкиньте, я не обижусь.
Я заглянула в пакет. Там лежали аккуратные, белые кружевные салфетки.
— Спасибо, Нина Петровна, — искренне сказала я. — Под горячее как раз подойдут.
И положила их на стол.
Она впервые улыбнулась. Не торжествующе, а просто так.
Оказалось, чтобы наладить отношения, нужно было просто один раз вывезти весь хлам к воротам. Границы — они такие. Иногда их нужно строить из возвращённой мебели.