Если когда-то тебе пришлось встретиться с чем-то, что не сломало тебя целиком, кажется, только каким-то чудом, переварить этот опыт в одиночку, вероятно, будет невозможно.
Чем страшнее был твой персональный кошмар наяву, тем больше внутри остаётся непрожитых переживаний: ужас, стыд, отвращение, бессилие, ярость, вина, беспомощность... Одному с этим невыносимо, потому приходится искать способы хоть как‑то это разделить с другими, чтобы не разрывало изнутри, а ещё чтобы посмотреть, как бы другой справился с тем, с чем до сих пор пытаешься справиться ты сам.
Здесь может появиться сильное, не всегда осознаваемое желание не просто рассказать, а сделать так, чтобы другой тоже это почувствовал. Не в теории узнал, не просто услышал набор фактов, а именно прочувствовал всем собой, чтобы у него внутри тоже всё сжалось от ужаса, чтобы ему тоже стало беспомощно, мерзко, больно, невыносимо... Тогда внутри появляется ощущение: «Теперь ты хоть немного, но знаешь, каково это быть мной, который был там».
Твои чувства как будто заморожены, выключены, чтобы, вообще, можно было продолжать как-то жить. Ты их не проживаешь заново, рассказывая, они уже как бы вынесены наружу. И тогда слушатель невольно их будто подхватывает: у него появляются твои переживания, а ты на время дышишь свободнее.
Психика стремится воспроизвести кошмар, надеясь взять его-таки под контроль. Когда ты рассказываешь историю неподготовленному человеку, ты как будто разыгрываешь ту же сцену: есть ты, как источник кошмара для другого, и тот, кто вынужден выдерживать. Это бессознательно — как попытка переписать финал истории, чтобы увидев, как другому удалось справиться, попытаться так же, либо, убедиться, что никто не справляется, и так найти возможность принять и свою невозможность .
Иногда это выливается в очень подробные, местами натуралистичные рассказы о происходившем — с деталями, которые собеседник не просил уточнять и к которым не готов. Ты можешь говорить ровным голосом, без слез, без страха, без стыда и отвращения, а даже наоборот оживленно, будто даже радостно и с удовольствием. Со стороны можно бы подумать: «Если ты так рассказываешь, значит, тебя это не особо трогает, значит, не так всё ужасно, а может, ты и гордишься, а то и вовсе – не так-то и стремился избежать случившегося». Но радостное возбуждение у тебя если и есть, то не от того, о чём ты говоришь, а от предвкушения, что тебя, возможно, вот-вот поймут по-настоящему. А в это время тот, кто слушает, сидит с комом в горле, с напряженным телом, с ощущением, что его как будто втянули в чужой кошмар и не спросили, хочет ли он туда заходить.
По сути, в такие моменты ты как будто снова разыгрываешь ту же сцену, только теперь уже в роли того ломающего и страшного ты сам. Сам ты этого можешь даже не замечать. Внутри у тебя одна задача — хоть немного облегчить свой собственный груз, эвакуировав часть невыносимого наружу. Но по сути своей происходящее является насилием, а ты при этом автор этого насилия.
Особенно тяжело, когда у слушателя не было выбора. Когда это не кабинет терапевта, не группа поддержки и не разговор, на который оба заранее согласились. В таких ситуациях человек, который слушает, оказывается без защиты: он не успевает ни подготовиться, ни отказаться, ни как-то дозировать то, что ты на него выливаешь. И тогда то, что для тебя является попыткой выжить с непереносимым опытом, для другого становится таким опытом.
С одной стороны — твоя боль, твоя отчаянная попытка не быть со своим кошмаром в одиночестве. С другой — право другого человека не становиться невольным контейнером для того, что для тебя на грани выносимости. Там, где есть договоренность, границы и возможность остановиться, этот импульс разделить может стать частью исцеления. Там, где этого нет, он очень легко превращается в цепочку по воспроизведению кошмара, при этом твоё облегчение оказывается кратковременным, ведь вместо сочувствия, вместо какого-то тёплого отклика, вместо поддержки, вместо этого всего, которое является целебным, ты сталкиваешься в ответ с ужасом, а то и с агрессией другого в попытках защититься от того, что ты с ним делаешь. То есть легче становится лишь на время. А бывает и так, что со временем пугать другого и делать ему больно хочется всё сильнее, потому что уровень твоего напряжения внутри продолжает расти. Тем временем другие, не желая встречаться с насилием, постепенно отдаляются.
Именно поэтому в работе с травмой так важны границы и специально предназначенные пространства — терапия, специальные группы. Места, где этот опыт можно разделить, не разрушая других и не усиливая собственную изоляцию.
Даже в терапевтическом пространстве с этим важно не «просто начинать говорить». Работа с травмой требует договорённостей. Заранее. В идеале неплохо бы ещё иметь понимание о том, что прежде чем погружаться в подобного рода опыт, нужны опоры, не просто ресурсы, а навык их видеть и опираться на них, нужна хоть минимальная, но устойчивость, нужно умение заботиться о себе или, хотя бы, – принимать заботу от другого.
Часто сначала приходится учиться обнаруживать ресурсы, опираться на них, чтобы выдерживать сам процесс. Учиться замечать сочувствие терапевта, чтобы оно не уходило в пустоту, а действительно попадало в цель и исцеляло. Учиться развивать навык чувствительности к себе, чтобы вернуться к своим чувствам и разделять и проживать именно их, потому что цель в том, чтобы твои чувства постепенно проживались, а не множились, перекладываясь на другого.
Даже с учётом того, что терапевт способен выдержать многое и найти способ обойтись с неожиданно вброшенным в него рассказом, это не значит, что такой формат полезен. А в группе риск ещё выше. Если группа не создавалась специально для работы с травматическим опытом, подробный, внезапный рассказ может стать для других травмирующим, а для тебя — изолирующим от других. Вместо сочувствия — дистанция, страх, агрессия в ответ. Вместо облегчения — ещё большее одиночество. Всё в точности как было там и тогда, когда поддержки и тепла других не было вовсе, либо было недостаточно, из-за чего в том числе травмирующее событие и стало травмой.
Пытаться разделять с другими полезно только там, где есть договорённость. Где ты учишься дозировать материал, замечать свою устойчивость, видеть другого, и брать тепло, которым он с тобой делится, а не только отдавать боль. Иначе кошмар просто переходит из одного в другого, без исцеления, без конца.
Бывает и так, что история разворачивается на пике внезапно обнаруженных тобою твоих чувств. Тогда другие, увидев твою боль, твой ужас, твоё отвращение, все остальные твои чувства, постараются подстроиться, позаботившись и о себе, и о тебе. Но если ты будешь говорить из онемения или даже из возбуждённого предвкушения: «Сейчас другие почувствуют то же самое, что когда-то почувствовал я», — в этот момент история перестанет быть способом разделить боль, став агрессивным вторжением в границы другого.
Работа с травмой — это не история о том, чтобы высказаться любой ценой. Это неспешный процесс, подразумевающий постепенность, готовый контейнер, границы и договорённости. Чтобы, наконец, не оставаться с этим опытом в одиночестве, не превращая другого в место для сброса невыносимого, а позволяя своим чувствам быть увиденными, выдержанными и разделёнными.
Прежде чем рассказывать любую историю, даже если это не история травмы, неплохо бы свериться с собой: для чего, из какого актуального переживания, чтобы что получить в итоге. Причём, свериться не формально, а ответив себе на каждый из этих вопросов, как ты понимаешь, для чего, как ощущаешь себя внутри, как поймёшь, что получил то, в чём нуждаешься. Это так называемый базовый минимум. Сверяться учатся в терапии.
