Мой мир был прост и прочен. Его фундамент — любящий отец, который в одиночку поднял меня после смерти мамы. Мой личный герой. Вся моя жизнь стояла на этом. До того понедельника, до 14:23, пока я не ударила кулаком по столу, увидев очередной комментарий «на доработку» в слаке.
Боль в мизинце вспыхнула ярко и остро. А ярость накатила тупая, знакомая. Нужно было переключиться. Рука сама потянулась к старому ноутбуку отца, пылящемуся на антресоли «на всякий случай».
Он завелся с первого раза. Я машинально открыла Dropbox. Он всегда скидывал туда наши общие фотографии: «Чтобы у Алечки всё было под рукой». Вечный сис-админ.
И я увидела её. Папку между «Аля-детсад» и «Аля-выпускной». Название — «Для Любы».
Мою маму звали Ира.
Сердце не забилось чаще. Оно стало тяжелым и холодным, как гиря. Я кликнула. В папке лежал один файл. Видео. «MOV_001.avi». Дата — 11 марта 1994 года. За месяц до моего дня рождения.
Я знала, что не должна. Это было табу. Но палец пульсировал болью, а в висках стучало. Я нажала «play».
На экране — молодой папа. Мой и одновременно чужой. Без морщин, с густыми волосами. Он сидел на фоне обоев нашей первой квартиры. Отвел взгляд, потом уставился прямо в камеру. Глаза были огромные, влажные.
— Любка… — его голос, выше обычного, сорвался. — Прости. Ты права. Я тряпка. Последний подлец. Но я не могу бросить Иру сейчас. Не могу. Она… беременна.
Он замолчал, сглотнул. Пальцы вцепились друг в друга.
— И ребёнок… — выдохнул он, и это прозвучало как стон. — Ребёнок, Люб, он не мой. Но она не виновата. Её обманули, тот сбежал, а она одна. Я дал слово. Я буду её мужем. Буду отцом этому ребёнку. Прости. Забудь. Просто… забудь меня.
Изображение погасло. Рядом ярко светилась вкладка с сайтом объявлений, где я утром смотрела стулья. В наушниках стучала клавиатура коллеги. Мир остался прежним.
Но я в нём — исчезла.
Вселенная не обрушилась. Она замерла и сплющилась в экран. Каждая деталь обрела лезвие. Я медленно закрыла ноутбук. Закрыла глаза. Попытка перезагрузки. Система дала сбой: «Файл личности повреждён. Восстановление невозможно».
---
Три дня я отрицала очевидное. Это монтаж. Творческий эксперимент. Может, он писал сценарий? Может, это чужой файл?
Потом пришла ярость. Немая, выжигающая дотла. Я стала детективом, а уликами — его цифровая тень.
«Люба». В оцифрованных альбомах отца — ни одной подписи с этим именем. Соцсети. Я вбивала все варианты, цепляясь за сочетания с его университетом, городом. Ноль.
Потом вспомнила его старую почту. Пароль — мой день рождения. Вошла. Спам, рассылки. И — цепочка 2005 года. От «L.K.». Тема: «Встреча через 10 лет».
Тело обмякло. Прокрутила.
От L.K.: «Сергей, буду в городе проездом 15-го. Если хочешь увидеться — «Старый город», 18.00. Не обязательно. Л.»
Его ответ: «Приду.»
Всё.
Кафе «Старый город»… Мы бывали там с ним. Он называл его «местом молодости». Мы всегда садились у окна. И он всегда на секунду замирал, глядя на пустой столик в углу. «Что там?» — «Да так, вспомнилось».
Вспомнилось.
Мне нужно было лицо. В фотоархиве нашлась папка «Студенчество». Скачала. Загрузила в нейро-поиск. «Найти похожих».
Искала женщин на общих снимках. Одна, другая… Система выдавала мёртвые ссылки. Пока — не выскочил аккаунт в «Одноклассниках». Любовь Крылова. Фото 2022 года. Женщина под шестьдесят, ухоженная, с умными, усталыми глазами. И в них было что-то… знакомое. Изгиб бровей. Линия губ.
Я прищурилась. Я не была похожа на маму. Всегда. Папа отшучивался: «Зато в меня, в деда!» Я верила. А теперь видела эти брови. Эти губы. На лице незнакомки.
Написала ей. С фейка. «Здравствуйте. Вы знали Сергея М. в 90-х? Это важно для семейной истории».
Ответ пришёл через двое суток. Сухо, осторожно: «Здравствуйте. Я знала такого человека. Но это давно. Вряд ли смогу помочь».
Она существовала. Была реальна. Её осторожность кричала громче любой исповеди.
---
Мы продолжали звонить. Он: «Как дела, доча?» Я: «Нормально». Голос не дрогнул ни разу. Я сыграла роль века. Каждый его вопрос о здоровье, деньгах теперь слышался иначе. Это была не забота. Это была вина. Монолит вины, который он нёс двадцать семь лет, а я принимала за любовь.
Я перебирала детские воспоминания, выискивая зацепки. «Дядя Коля». Редкий гость. Приносил огромные шоколадки и смотрел на меня жадно, испуганно. Он был высокий, как я. С такой же белой, легко травмируемой кожей.
В семь лет я упала с качелей, разбив локоть в кровь. Папа, увидев, не обнял. Он побледнел. Схватил за руку, повёл в ванную, смывал кровь, бормоча: «Ничего, ничего…» Это был не испуг отца. Это был ужас человека, знающего страшный секрет.
Я открыла банковское приложение. У нас был общий счёт для подарков. «На мороженое». Я копила. Теперь цифры казались откупными. Платой за молчание. За спектакль счастливой семьи.
Каждое «люблю» теперь отдавалось эхом: «Обманываю». Каждый совет «делись со мной» звучал как: «Контролирую».
Я стала бомбой с ледяным сердечником.
---
Развязка пришла сама. Его звонок в субботу: «Доча, на дачу? Яблони подправим, шашлык…»
Раньше бы сорвалась. Теперь просто: «Да. Через час».
Дорога молчала. Он говорил о цене на бензин. Я смотрела в окно, повторяя про себя один вопрос.
На даче пахло дымом и прошлым. Он возился с мангалом. Я налила чаю, села. Солнце било ему в лицо, и я разглядела не отца, а усталого мужчину с сеткой морщин.
— Пап, — голос прозвучал ровно и отчуждённо. — А кто такой Николай Семенович?
Щипцы в его руке замерли. Тишина сгустилась. Он медленно поставил их. Не глядя на меня. Плечи ссутулились под невидимым грузом.
— Почему… спрашиваешь? — голос опустел.
— Вспомнила. Он приходил. С шоколадом. Смотрел как-то странно.
Он закрыл глаза. Дышал тяжело.
— Друг. Давний. Уехал.
— Почему уехал? — я не отводила взгляда.
— Не сложилось.
— Что не сложилось? — давила я холодно. — Его отношения с мамой? До вашей свадьбы?
Он вздрогнул. Открыл глаза. В них мелькнул тот детский ужас. И — облегчение.
— Ты… что-то нашла.
— Да. Папку «Для Любы». Видео. За месяц до моего рождения.
Он беззвучно пошевелил губами. Потом достал сигареты. Он не курил при мне пятнадцать лет. Рука дрожала. Затянулся.
— Я… дал слово твоей матери. Унести в могилу.
— Какое слово? — холодность треснула, в горле встал ком. — Что я не должна знать? Что мой отец — не отец?
Он сжался. Кивнул.
— Её… обманули. Красиво. Обещал всё. А когда она забеременела — сбежал. Она была в отчаянии. А я… любил её. С института. Но она выбрала его. А потом пришла. В слезах. Я сказал: «Выходи. Всё будет хорошо». Она: «Но ребёнок…» Я сказал: «Он будет моим. С первой секунды».
Он говорил быстро, захлёбываясь, глядя в пустоту.
— Я её уговорил. Никогда не говорить. Ни тебе, ни родне. Чтобы ты росла счастливой. А этот… Коля… объявился позже. Узнал. Хотел встреч, денег. Я сказал: «Твой выбор сделан. У тебя нет дочери. Уйди, или убью». Он испугался. Съехал. А Люба… моя ошибка. Большая любовь. Но я выбрал долг. Выбрал тебя.
Он посмотрел на меня. Глаза были сухие и пустые.
— Я не родной. По крови. Но, Аленка… ты для меня роднее не бывает. Каждая твоя улыбка, каждая оценка, каждый синяк — это было моё. Моя боль. Моя радость. Я украл эту роль? Да. Но играл её честно. Всю жизнь.
Я молчала. Ждала слёз, крика. Но внутри была лишь ледяная пустота. И в ней — жалость. К нему. К маме. К себе, верившей в сказку.
— Почему не сказал, когда я выросла? — прошептала я.
— Зачем? — горькая усмешка. — Чтобы разрушить твой мир? Чтобы ты искала того подлеца? Я берег тебя. Ложью. Гнилой, страшной. Но берег.
Он раздавил окурок.
— Ненавидишь?
Я встала. Ноги держали.
— Не знаю. Мне нужно время. Понять, кто я. И кто ты теперь.
Он кивнул, глядя в землю.
— Я буду ждать. Сколько понадобится.
---
Я уехала. Мы не обнялись.
Теперь мы пишем в Telegram. Сухо. Он шлёт мемы с котиками. Я иногда отвечаю.
Встречаюсь с Максимом. Он чувствует стену. «Что случилось?» — «Семейное». Он целует, а я думаю: что он скрывает? Какие папки в его облаке? Мы все живём в стеклянных цифровых клетках, ключи от которых не прячем.
Сегодня ночью я снова включила то видео. Смотрела на мальчика с испуганными глазами. Он взял на себя чужую боль, чужого ребёнка, чужую жизнь. И нёс этот крест, не сгибаясь. Чтобы я росла прямой.
Он не герой моего детства. Он — сложный, сломанный, совравший человек. Солгавший из любви, страха, долга. Ложь не стала правдой. Но стала фундаментом, на котором я стояла.
Я не могу простить. Пока. Не могу назвать папой. Но я могу смотреть на него. Видеть. Настоящего.
Пишу ему. Не в ответ на мем.
«Пап. Я всё ещё твоя дочь. Но мне нужно время. Найти себя. Настоящую».
«Прочитано». Три точки пульсируют.
«Буду ждать. Всегда. Люблю».
Я выключаю телефон. Смотрю в темноту. Старый фундамент рассыпался. На его месте — пустота. Твёрдая, чистая, страшная. С неё нужно строить заново. Себя. Наши отношения. Всё.
Первый шаг — принять эту пустоту. И тишину. В ней, кажется, зарождается новый звук. Едва слышный. Похожий на правду.