В строгом и вечно тревожном австрийском городке Толцбаде, где склоны гор величественно и холодно вздымаются к облакам, а лавины ведут себя как капризные и гордые театральные примадонны — способны обрушиться под влиянием самого незначительного шороха, едва слышного шепота или избыточной, чрезмерной улыбки — осторожность возвышена до культа, в ней заключена вся суть жизни. Здесь, в этом непреклонном уголке, жители вынуждены подавлять каждую эмоцию, словно опасное искушение, а сердца их закованы в жесточайшие железные обручи, сковывающие любое проявление внутреннего тепла. Первый урок, что можно усвоить в Толцбаде, звучит весьма и весьма настоятельно:
— «Тише! Сегодня я уже оскорбил три лавины одним лишь собственным вздохом!»
— «Опустите брови, иначе грянет беда, и кто тогда возьмется за очищение снега с лавины?»
Главной и единственной целью всех жителей этого сурового и замкнутого городка является неукоснительное и преданное служение затворническому графу Кноткерсу, чьи обычаи и требования абсолютно непоколебимы. Среди этих усердных слуг находятся братья Йоханн и Григорс, камердинеры-новички, которым пока доверяют лишь заботу о пыли на подоконниках. Их мать, Зинаида, любящая их так молчаливо и тихо, что её чувства остаются незамеченными даже для снега, который покрывает землю в этих местах. Любовь её столь скрыта, что даже сама зима не удостаивает её вниманием.
Тем временем старший брат Франц, незадачливый и несчастный, был изгнан на самую верхнюю часть дома — на чердак, где пребывает в одиночестве и раздумьях. Мать его, Зинаида, излучает настолько явное презрение, что даже воробьи, пролетая над её головой, замолкают и замирают в воздухе, не решаясь нарушить атмосферу её холодного равнодушия. Но существует и нечто более мистическое, нежели просто мать: дух её покойного мужа, слепого и ушедшего из этого мира, иногда являет себя Францу, пытаясь предупредить его о надвигающихся бедах. Но Франц — тот, кто изранен в своём теле и духе, кто парализован и нем, словно заключённый в невидимую паутину, может лишь беспомощно кивать головой или морщить брови. Но это не помогает — лавины не замедляют своего стремительного падения. Дух же, приникая с тоской к своему сыну, горько вздыхает и шепчет: «Зинаида никогда не любила меня… Всё её сердце принадлежит графу Кноткерсу, хотя мама его, вполне понятно, не одобряла этот союз. Но кто сейчас спрашивает о том, что думает мама графа?»
Йоханн, старший из братьев, давно обручен с Кларой, дочерью господина Тротты, того самого чопорного и непреклонного господина, чья честь и достоинство отражаются в каждом его движении. А вот Григорс, младший брат, с тайной, скрытой страстью взирает на Клару сквозь стены, дымоходы и все те малые щели, что нарушают идеальную гармонию этого затмённого городка. Меж тем Йоханн, несмотря на свой обручальный обет, испытывает глубокое, неистовое влечение к собственной матери, Зинаиде. Это влечение столь запрещено и несовместимо с нормами того времени, что оно становится в глазах окружающих чем-то почти запретным, в чём нет места ни здравому смыслу, ни благопристойности. В Толцбаде любовь такая, как их, становится не только невозможной, но и опасной. Это идеальное и столь трепетное сочетание столь иррационально, что теряет всякую практическую ценность.
Йоханн, не в силах подавить свои чувства, тайно подглядывает за матерью, Зинаидой, когда она уединяется для омовения. Время от времени он совершает безумие, создавая для неё любовное зелье, сваренное в самых глубоких недрах отчаяния и, быть может, скрытого чувства вины, которое обуревает его. И, возможно, это зелье станет единственным спасением в этом ледяном мире, где эмоции и желания сковываются, как лавины, готовые поглотить всех, кто хоть немного переступит границы дозволенного…
Но потом ужасаясь содеянному, он опаливает губы раскалённым углём, отрезает пальцы садовыми ножницами и, с тяжким отчаянием, спрыгивает с горы. Его брат, Григорс, впадает в яростное волнение, когда Зинаида, с холодной, почти ледяной откровенностью, признаётся, что её безумная страсть к графу Кноткерсу возродилась с удручающей силой сразу после смерти его матери. Теперь, как она сама уверяет, ничто не может больше быть преградой для их союза. Она объясняет это обстоятельство с безучастной и почти беспристрастной настойчивостью, уверяя, что ненавидит Франца — ибо тот напоминает ей её проклятого покойного мужа, с которым она когда-то связала свою судьбу. А вот любовь к остальным сынам, по её словам, зародилась лишь благодаря мыслям о графе, мысль о котором вызывает у неё нечто невыразимо живое и тревожное.
Не в силах сдержать свои чувства, Григорс, потрясённый глубиной горечи материнских слов, вызывает графа на дуэль, решив отстоять честь отца, который, по его мнению, был оскорблён таким отношением. Но Зинаида, с необычайной твёрдостью и решимостью, останавливает его, в последний момент, наконец, принимая Франца обратно в семью, как бы примиряя его с судьбой, которая сама по себе носила тень скорби и бесконечной неизбывной туманности.
В это время, в тени горных склонов, подлевая коварная Клара, с холодной, почти нечеловеческой настойчивостью, шепчет Григорсу, чтобы тот не отступал от своей цели и довёл дуэль до конца, словно холодный северный ветер, что неумолимо шепчет скалам, а скалы в ответ лишь глухо отзываются — и все же, увы, никто их слов не слышит. Любовь Клары к её отцу, господину Тротте, была подобна снежку, аккуратно завязанному ленточкой и символизировавшему преданность, столь хрупкую и эфемерную, как сам этот снежок, готовый растаять в любое мгновение. Господин Тротта же, с явным пренебрежением, игнорирует её попытки общения, задумчиво и как-то туманно устремляя взгляд на её сестру, Сиглейнду. Каждый взгляд её, невидимый и острый, дрожит, как стеклянная гора, которую вот-вот должно сотрясти, разрушив, казалось бы, все основы её внутреннего мира, заставляя её чувства резонировать с чем-то неизбежным и горьким.
Клара же, несмотря на все неудачи и внутренние терзания, уводит Григорса в укромное место — в горную пещеру, которая когда-то была подготовлена ею с горькой, мятежной надеждой как дом для любви её и её отца. Но теперь, этот таинственный, запечатлённый в памяти уголок, стал чем-то совершенно иным: пещера словно шепчет в ответ на её тоску и обретённую страсть: «Я приму новую любовь». И стены, будто давно забытые, начинают подёргиваться в ритме старых обещаний, что когда-то не сдержались и не могли найти своего выражения.
В это время, когда в их уши проникает звучание отголосков шёпота и волнений, Клара, во время странного и тревожного путешествия на гондоле среди ледяных сосулек, через ревущий ветер, который звучит, словно хрустальные зубы, открывает Григорсу нечто таинственное и болезненное: её отец когда-то обнимал её любовью нежной и обострённой, и потому, по странной и нелепой логике её сердца, ей приходит в голову, что на этом пути следует задумать смерть его — ведь она не может отказаться от собственных чувств, несмотря на их разрушительную природу.
Григорс берёт господина Тротту на санную прогулку, и, стреляя из пистолета, вызывает лавину, что крушит пространство и время, погребая под снегом проклятого отца Клары. Всё идёт по плану, разве что Клара, безумная и отчаянная, бросается в сани, чтобы умереть, целуя отца, а санки словно смеются и плачут одновременно. Оставшись один, Григорс прячется в пещере, где единственная слеза, скатившаяся по щеке, пробуждает новую лавину, заключившую его в ледяной саркофаг. Здесь он видит иллюзорное воссоединение с мамой — будто сцена театральная, призрачная и скрипучая, где счастье дрожит на кончиках пальцев и тает в воздухе.
Финал: Франц и Сиглейнда, ведомые слепой надеждой и странным чувством долга, странствуют по горам, и каждый шаг их разрезает снег как нож. Они ищут потерянных близких, не ведая, что те уже в царстве мёртвых, где даже время дрожит, а звуки превращаются в крошки льда и забытые шепоты.