Врач сунул руку в карман моего пальто так резко, будто хотел меня обокрасть. Я даже отшатнулась, ударившись плечом о косяк кабинета.
— Лев Давидович, вы что?..
— Молчите, — его губы едва шевелились, а глаза бегали по коридору, где сидела очередь. — Не читайте здесь. Идите на улицу. И ради всего святого, Софья Андреевна, не пейте то, что они вам дают.
Он громко, нарочито бодро добавил:
— Ну всё, голубушка, рецепт у вас, давление под контролем. Следующий!
Дверь захлопнулась перед моим носом. Я осталась стоять в душном коридоре поликлиники, сжимая в кармане какой-то комок бумаги. Ладонь мгновенно вспотела.
На улице моросил мелкий, противный дождь, превращая опавшую листву в скользкую кашу. Я отошла за угол, к мусорным бакам, и развернула записку. Это был оборванный край рецептурного бланка. Почерк Льва Давидовича, обычно каллиграфический, плясал, буквы наезжали друг на друга: «Это средство приведет к уходу из жизни. Накопительный эффект. Бегите из дома! Срочно».
Я перечитала трижды. Буквы не менялись.
Первой реакцией была злость. Старик совсем сдал. Ему семьдесят два, пора на покой, а он всё сидит, людей пугает. Какое средство? Какое «бегите»? От кого? От Кирилла? От моего мальчика, который вчера полвечера массировал мне уставшие ноги? От Алины, которая называет меня «мамулей» и готовит правильную еду?
Я скомкала бумажку, намереваясь швырнуть её в урну, но почему-то сунула обратно в карман. Глубоко, на самое дно.
Домой я шла медленно. Ноги совсем не слушались. Три года назад, когда муж ушёл из жизни, я хотела продать нашу квартиру и переехать в маленькое жилье у парка. Но Кирилл встал в дверях стеной:
— Мам, ты что? Мы тебя не бросим. Алина беременна не скоро будет, поживём для себя, а ты нам поможешь. В квартире места много, зачем тебе одной куковать?
И я осталась. Жили мы дружно. Алина, хоть и с характером, но хозяйственная. Кирилл работал на износ, чтобы закрыть долги за машину. Я старалась не мешать, готовила, убирала. Идеальная картинка. Только в последнее время здоровье стало подводить. Слабость, сонливость, мне стало совсем хреново. «Возраст, мамуля, — говорил сын, принося мне чай в постель. — Отдыхай, мы позаботимся».
Дверь открылась бесшумно — я недавно смазала петли. Из кухни доносились ароматы готовящегося ужина. Воздух был какой-то спертый, от него почему-то сразу замутило.
— Софья Андреевна? — Алина выглянула из кухни. В руках полотенце, на лице — дежурная улыбка. — А мы вас потеряли! Кирюша уже волноваться начал.
Сын вышел из гостиной. В домашних штанах, с телефоном в руке.
— Мам, ну ты где ходишь? Врач что сказал?
— Сказал... — я запнулась, чувствуя, как бумажный комок в кармане прожигает подкладку. — Сказал, сосуды шалят. Покой нужен.
— Вот видишь! — Кирилл оживился, убрал телефон. — А мы тебе как раз те капсулы достали. Помнишь, я говорил? Заграничные. Коллега привез, на таможне еле пропустили. Стоят, конечно, кучу денег, но для тебя ничего не жалко.
Ужин прошел как в тумане. Я ковыряла вилкой еду, а сама смотрела на сына. Вот он шутит, рассказывает про начальника. Обычный Кирилл. Мой Кирилл. Неужели Лев Давидович ошибся? Или... сошел с ума?
— Мам, пора, — Кирилл поставил передо мной чашку с чаем и маленькое блюдце.
На нем лежала бело-синяя капсула. Гладкая, блестящая.
— Кирюш, я так наелась... Может, завтра?
— Нет, мам, — голос Алины стал жестче. Она перестала жевать и уставилась на меня немигающим взглядом. — Курс прерывать нельзя. Там схема сложная. Мы деньги платили, старались. Выпейте, пожалуйста.
В этом «пожалуйста» не было просьбы. Был приказ.
Я взяла капсулу. Пальцы предательски дрогнули.
— Ладно, — сказала я, стараясь звучать беззаботно. — Ради вашего спокойствия.
Я поднесла руку ко рту, сделала большой глоток чая и, как в детстве, когда не хотела пить горькие таблетки, загнала капсулу языком под десну.
— Вот и молодец, — сын улыбнулся, но глаза остались холодными. — Иди отдыхай, мамуль.
В своей комнате я первым делом достала капсулу изо рта. Она была скользкой и липкой. Выбросить в мусорку? Найдут. В унитаз? Слишком громко шумит вода, услышат.
Я завернула её в бумажную салфетку и положила на край прикроватной тумбочки, за стопку книг. Решила: утром, когда пойду гулять, выброшу на улице.
Гоша, мой корелла, сидел в незапертой клетке и тихо посвистывал.
— Спи, разбойник, — шепнула я ему, накрывая клетку легкой тканью, но оставив щель, как он любил.
Я провалилась в сон мгновенно, но это был не отдых, а какое-то мутное состояние.
Разбудил меня звук. Глухой стук, будто упала книга. Я открыла глаза. На часах — 03:15. В квартире стояла звонкая тишина, только холодильник гудел на кухне.
Я включила ночник. Салфетка на тумбочке была разворочена. Размокла и порвалась. Капсулы не было.
Мурашки пробежали по спине. Я опустила глаза на пол.
Гоша лежал на ковре, раскинув крылья. Его хохолок жалко сбился набок. Рядом валялась пустая оболочка от капсулы — птицы любопытны, он, видимо, вылез, нашел шуршащую «игрушку», разгрыз...
Я сползла на пол к нему. Птички больше не было. Из клюва вытекла капля мутной пены.
Я зажала рот ладонью, чтобы не завыть. Мой маленький, веселый Гоша. Он весил совсем ничего. Ему хватило крошки. А мне? Мне готовили целую капсулу. Каждый день.
В голове прояснилось так резко, будто пелена спала. Вся их забота, эти взгляды, шепотки на кухне, настойчивость... Квартира. Им нужна была квартира. Полная собственность, без лишнего человека в соседней комнате.
Я сидела на ковре, гладила остывающие перья и понимала: плакать нельзя. Если они услышат, я отсюда не выйду. Я встала, положила Гошу в коробку из-под обуви, спрятала в шкаф.
Нужно было дожить до утра.
Утром я вышла на кухню. Ноги были ледяными, но руки не дрожали.
— Доброе утро! — пропела Алина. — Как спалось? Лекарство подействовало?
— Чудесно, — сказала я, наливая воду. — Только вот Таня звонила. Сестра.
— В такую рань? — Кирилл оторвался от бутерброда.
— У неё испытание. Ногу повредила, встать не может. Просила приехать, помочь на пару дней, пока дочь из командировки не вернется.
Они переглянулись. Этот взгляд я запомню навсегда. Смесь досады и облегчения.
— Ну... если надо, то конечно, — протянул Кирилл. — Я отвезу?
— Нет! — вырвалось у меня. Я тут же кашлянула, смягчая тон. — Нет, сынок, там дорога разбитая, машину пожалей. Я на электричке, сосед встретит.
Я собралась за десять минут. Паспорт, деньги из тайника в книге, коробку с Гошей и, самое главное, остатки оболочки капсулы, завернутые в платок.
Выйдя из подъезда, я спиной чувствовала их взгляды из окна. Я не поехала на вокзал. Я поехала к Льву Давидовичу.
Врач жил в старом доме с высокими потолками. Он открыл дверь в халате, увидел меня, бледную, с коробкой в руках, и всё понял без слов.
— Проходите. Быстро.
На кухне, пока его жена наливала мне успокоительные медикаменты в стакан, я рассказала про капсулу и Гошу.
Лев Давидович надел очки, долго рассматривал пустую оболочку под лампой.
— Это не витамины, Софья Андреевна. Это серьезный состав. Сильные вещества и средство, резко снижающее давление. В такой дозировке, да на ваше состояние... Просто не проснулись бы. Напишут, что возрастное, организм не справился. Никто бы и проверять не стал.
— Откуда вы узнали? — спросила я, стуча зубами о край стакана.
— Я подрабатываю консультантом в одной аптеке, — он тяжело вздохнул. — Ваш сын приходил неделю назад. С бумажкой, поддельной, очень качественной. Но я старый врач, я почерк вижу. Он спрашивал: «А это точно никак не обнаружат? А если каждый день по чуть-чуть давать, будет похоже, что человек просто сам угасает?» Я стоял за дверью, слышал каждое слово. Узнал его, он же вас привозил как-то. Я хотел заявить, но доказательств не было. Только мои слова против его.
Мы поехали в отделение вместе. Заявление принимали долго, неохотно. Но когда эксперт сделал анализ остатков порошка на оболочке капсулы, лицо следователя изменилось.
— Значит так, — сказал он, барабаня пальцами по столу. — Нам нужно поймать их с поличным. Вы должны вернуться.
Это было страшнее всего. Вернуться туда.
Вечером я открыла дверь своей квартиры.
— Мамуля! — Кирилл встретил меня в коридоре. — Ты чего так быстро?
— Да Тане всё наложили, помощь приехала, — соврала я, не разуваясь. — А я домой захотела.
— Ну и отлично, — он потер руки. — А мы ужин заказали. И лекарства твои приготовили. Двойную дозу, ты же пропустила прием.
В комнате, где я переодевалась, я незаметно включила записывающее устройство, которое мне дали.
На кухне меня ждал чай и две бело-синие капсулы на блюдце.
— Пей, мам, — Кирилл подвинул блюдце ко мне. — Пока горячий.
— Сынок, — я подняла на него глаза. — А ты уверен, что это поможет? Мне после них совсем плохо...
— Мама, не начинай! — он ударил ладонью по столу. — Мы на это дело в долги влезли! Ты хочешь здоровой быть или нет? Пей давай!
— Пей уже быстрее, — тихо прошипела Алина у плиты, думая, что я не слышу.
Я протянула руку к капсулам. В этот момент в прихожей раздался грохот — оперативники вскрыли дверь, не дожидаясь звонка. Я заранее оставила замок открытым на один оборот.
Когда в кухню ворвались люди в масках, Кирилл не успел даже встать. Он сидел, бледный как мел, и смотрел то на капсулы, то на меня.
— Мама, это ошибка... — зашептал он. — Скажи им!
Алина закричала, пытаясь смахнуть таблетки на пол, но ее перехватили.
Когда их выводили в наручниках, Кирилл остановился в дверях. Он посмотрел на меня не с раскаянием. С ненавистью.
— Всё-таки выкрутилась, — выплюнул он. — Квартиру пожалела?
...Прошел год.
Квартиру я продала. Там было невозможно находиться. Купила маленький домик в пригороде, с садом. Завела собаку — дворнягу с умными глазами.
Кириллу дали восемь лет, Алине — шесть. Оказалось, у сына были огромные долги из-за игр в домах для игр, люди угрожали. Моя квартира была его единственным шансом всё закрыть.
Я часто вспоминаю ту ночь. И Гошу. Я поставила в саду маленькую кормушку для птиц. И каждое утро, насыпая туда зерно, я шепчу: «Спасибо».
Иногда мне снится, что я снова беру ту капсулу. Просыпаюсь вся взволнованная, и долго лежу, слушая дыхание собаки у кровати. Доверяйте, но проверяйте. Даже самых близких. Особенно их.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!