Вечер в подмосковном поместье Гордеевых дышал показным благополучием. Тяжелые дубовые двери, за которыми скрывалась гостиная, казались Кате воротами в иную жизнь — жизнь, где её никогда не ждали. Она стояла в прихожей, прижимая к груди простенькую сумочку, и чувствовала, как внутри неё, под сердцем, теплится крошечная жизнь. Она пришла с миром. Она пришла сказать Кириллу, что их любовь принесла плод.
Но Кирилла дома не было. В кресле, обтянутом дорогой кожей, сидел его отец — Борис Аристархович. Он не встал при её появлении. Его взгляд, холодный и колючий, словно февральский лед, скользнул по её недорогому пальто.
— Я знала, что ты придешь, — голос свекра звучал глухо, с едва скрываемым отвращением. — Такие, как ты, чуют запах больших денег за версту. Думала, зацепишься за моего сына и обеспечишь себе безбедную жизнь до старости?
— Борис Аристархович, я люблю Кирилла, — тихо ответила Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И у меня есть новость… я жду ребенка.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была почти осязаемой. Свекор медленно поднялся. Он подошел к массивному сейфу, достал оттуда толстую пачку денег, перетянутую банковской лентой, и подошел к Кате вплотную.
— Ты нам не ровня, девочка, — процедил он сквозь зубы. Его лицо исказилось в презрительной гримасе. — Твое место в твоих трущобах, среди пьяниц и рвани. Гордеевы не смешивают свою кровь с грязью. Возьми это. Здесь хватит на то, чтобы ты исчезла навсегда. Купи себе жилье в своем захолустье и забудь дорогу к этому дому.
С этими словами он с силой швырнул пачку купюр ей в лицо. Бумажки больно хлестнули по щекам, рассыпаясь по паркету, словно осенние листья. Катя замерла. Слезы обиды, жгучие и горькие, подступили к глазам, но она заставила себя не моргнуть.
— Вы думаете, что всё в этом мире имеет цену? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза.
— Всё, — отрезал Борис. — И ты только что узнала свою. Уходи, пока я не спустил собак.
Катя развернулась. Она не стала поднимать ни единой купюры. Оставив деньги лежать на полу, как символ их гнили, она вышла в холодную осеннюю ночь. Дождь мгновенно вымочил её легкую одежду, но она не чувствовала холода. В её душе зародилось нечто новое — не ненависть, нет, а ледяное, гранитное спокойствие. Она погладила живот и прошептала:
— Мы справимся, маленький. Они еще узнают, на что способна «девочка из трущоб».
Она шла по шоссе, мимо пролетавших дорогих иномарок, и в голове её уже зрел план. Нет, она не пойдет просить милостыню. Она использует то единственное, что у неё осталось — блестящий ум, который когда-то позволил ей, бедной сиротке, поступить в лучший экономический вуз страны. Туда, где она и встретила Кирилла. Кирилл… Тот, кто обещал защищать её вечно, но в решающий момент оказался на «важных переговорах» за границей, организованных отцом специально, чтобы избавиться от «нежелательной невесты».
Катя знала: корпорация Гордеевых «Северный Металл» была не так непотопляема, как казалось. Она видела их отчетность, когда помогала Кириллу с дипломом. У них были слабые места. Огромные долги, скрытые за оффшорами, и рискованные вложения в старые заводы.
«Я вернусь», — пообещала она себе, глядя на огни угасающего за спиной особняка. — «Но не просить, а забирать».
Прошло пять лет. Пять лет, которые для Екатерины стали бесконечным марафоном между воспитанием сына Алёшки и работой по восемнадцать часов в сутки. Она начинала с малого — скромным бухгалтером в пыльном городке на окраине области. Но её аналитический ум и способность видеть возможности там, где другие видели тупик, быстро вывели её на новый уровень.
Она не просто работала, она училась воевать. Катя создала небольшую консалтинговую фирму, которая со временем превратилась в инвестиционный фонд «Велес». Никто не знал, кто стоит за этой мощной структурой. Катерина действовала через доверенных лиц, оставаясь в тени. Она скупала долги «Северного Металла» по частям, как хищник, выслеживающий ослабевшую добычу.
Борис Аристархович Гордеев старел и терял хватку. Кирилл, так и не сумевший противостоять отцу, превратился в бледную тень самого себя, утешаясь в светских раутах и бессмысленных тратах. Он так и не узнал, что у него растет сын.
Катя сидела в своем кабинете на сороковом этаже современного небоскреба. На столе лежал финальный отчет.
— Екатерина Андреевна, — в кабинет вошел её верный помощник Андрей. — Мы собрали семьдесят процентов долговых обязательств семьи Гордеевых. Банки готовы передать нам право управления в счет погашения задолженности. Завтра — собрание акционеров.
Катя медленно повернулась в кресле. На ней был строгий темно-синий костюм, волосы уложены в безупречный узел. От той испуганной девочки в промокшем пальто не осталось и следа. Только в глубине глаз всё еще жил тот вечер, когда деньги летели ей в лицо.
— Приготовьте бумаги, Андрей. И закажите машину. Мы едем в то самое поместье. Завтра там состоится не просто собрание, а финал долгой пьесы.
Она подошла к окну. Город под ней сиял миллионами огней, но она видела только одну точку на карте — особняк, где когда-то её растоптали.
— Мама, ты скоро? — в дверях появился Алёшка, удивительно похожий на Кирилла, но с её твердым взглядом.
— Скоро, сынок. Завтра мы восстановим справедливость. Завтра начнется наша новая история.
Катя знала, что Гордеевы сейчас в панике. Они метались, пытаясь найти таинственного инвестора, который скупил их жизнь. Они не догадывались, что враг уже не у ворот, а в самом сердце их империи. И этот враг — та самая «грязь», которую они так боялись.
Утро выдалось ясным и холодным. К особняку Гордеевых один за другим съезжались дорогие автомобили. Борис Аристархович, заметно сдавший, с дрожащими руками поправлял галстук перед зеркалом.
— Кто это, Кирилл? Кто этот «Велес»? — нервно спрашивал он сына. — Почему они молчат? Мы предлагали им любые условия встречи!
Кирилл лишь пожимал плечами. Его лицо было серым, безжизненным. Он чувствовал, что сегодня рухнет то немногое, что составляло смысл его существования.
В зал заседаний, расположенный прямо в доме, вошли юристы, представители банков и оставшиеся акционеры. Напряжение можно было резать ножом. Наконец, двери распахнулись.
В зал вошла женщина. Она двигалась грациозно и уверенно, её шаги гулко отдавались от мраморного пола. Борис Аристархович нахмурился, вглядываясь в лицо незнакомки. Что-то знакомое, почти забытое, мелькнуло в её чертах.
— Здравствуйте, господа, — голос Кати был ровным, лишенным эмоций. — Меня зовут Екатерина Андреевна Соколова. Я — мажоритарный владелец фонда «Велес» и теперь — полноправная хозяйка корпорации «Северный Металл».
В комнате повисла мертвая тишина. Борис медленно поднялся с места, его лицо начало багроветь.
— Ты… — прохрипел он. — Та самая… побирушка?
— Я та, кому вы пять лет назад предложили плату за молчание, — Катя подошла к столу и положила на него папку с документами. — Но сегодня платить буду я. Только не деньгами, а счетами. Вот бумаги о переходе прав собственности. Ваши личные счета заморожены. Этот дом, заводы, земля — всё теперь принадлежит моему фонду.
Кирилл вскочил со стула, глядя на Катю во все глаза.
— Катя? Это правда ты? Но как… почему ты не сказала?
— У тебя было пять лет, Кирилл, чтобы найти меня. Но ты предпочел послушание отцу.
Борис Аристархович схватился за сердце.
— Ты не можешь этого сделать! Это наше родовое гнездо! Это дело моих предков!
— Ваше дело было построено на унижении других, Борис Аристархович, — Катя наклонилась к нему, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь. — Вы сказали, что я вам не ровня. Вы были правы. Я выше вас. Потому что я создала свою жизнь сама, а вы свою — разрушили собственной спесью.
Она развернулась к собравшимся.
— С этого момента управление компанией переходит к моему совету директоров. Господин Гордеев-старший освобождается от всех должностей. Господин Гордеев-младший… может остаться в качестве рядового менеджера, если докажет свою профпригодность.
— Катя, постой! — закричал Кирилл, но она даже не обернулась.
Она вышла на балкон, с которого открывался вид на огромный парк. Внизу, у машины, её ждал Алёшка. Она увидела, как сын машет ей рукой, и впервые за пять лет почувствовала, как тяжелый камень, лежавший на душе, наконец-то рассыпался в прах.
Прошел месяц. Жизнь в корпорации менялась стремительно. Катя проводила ревизии, увольняла коррумпированных управленцев и возвращала заводы к жизни. Она была жесткой, но справедливой.
Однажды вечером, когда она засиделась в своем новом кабинете — бывшем кабинете Бориса Аристарховича — в дверь робко постучали. Это был Кирилл. Он выглядел иначе: потертые джинсы, простая рубашка, в глазах — не былой лоск, а глубокая усталость.
— Катя, можно?
— Проходи. У тебя пять минут.
Кирилл сел напротив. Он долго молчал, глядя на свои руки.
— Я видел мальчика в парке вчера. Он… он очень похож на меня в детстве. И на тебя. Это мой сын?
Катя отложила ручку.
— Это мой сын, Кирилл. Твой отец заплатил мне за то, чтобы у него не было деда. А ты заплатил своим бездействием за то, чтобы у него не было отца.
— Я не знал! — воскликнул он. — Отец сказал, что ты взяла деньги и уехала с каким-то другим человеком. Я искал тебя первые месяцы, честно! Но он перехватывал письма, блокировал мои счета…
— Это не оправдание для мужчины, — отрезала Катя. — Но я не собираюсь мстить тебе через ребенка. Алёшка будет знать, кто ты. Но заслужишь ли ты его уважение — зависит только от тебя.
Она достала из ящика стола пачку денег. Ту самую. Она не потратила из неё ни копейки, сохранив как напоминание.
— Твой отец швырнул это мне в лицо. Забери. Передай ему, что это его пенсия. Я выделила ему небольшой дом в деревне, где он сможет спокойно доживать свой век вдали от «грязи», которую он так презирал.
Кирилл взял деньги. Его пальцы дрожали.
— Что теперь будет, Катя?
— Работа, — она встала, давая понять, что разговор окончен. — Завтра в восемь утра жду отчет по восточному филиалу. И если там будет хоть одна ошибка — ты уволен.
Когда он вышел, Катя подошла к окну. Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона. Она добилась своего. Она не просто вернулась, она победила на их поле, по их правилам.
Но самое главное было не в деньгах и не в зданиях. Вечером, когда она вернулась домой, Алёшка подбежал к ней и обнял за шею.
— Мама, а мы завтра поедем в цирк, как ты обещала?
— Обязательно, родной. Теперь у нас есть время на всё.
Она посмотрела на себя в зеркало. Там больше не было «невестки из трущоб». Там была женщина, которая сумела превратить свою боль в силу. Месть свершилась, но она не оставила после себя пепла. Она стала фундаментом для новой, честной жизни.
Прошло пять долгих лет. Для кого-то это мгновение, но для Катерины каждый день этого пятилетия был выкован из труда, недосыпа и железной дисциплины. Она не просто выживала — она перерождалась. Те деньги, что Борис Аристархович швырнул ей под ноги, остались лежать на паркете. Она ушла с пустыми руками, но с головой, полной знаний, и сердцем, превратившимся в кусок гранита.
Первое время было самым тяжелым. Трущобы, о которых с таким презрением говорил свекор, стали её реальностью. Она вернулась в тесную комнату в коммунальной квартире, где пахло сыростью и старыми обоями. Но именно там, под тусклой лампочкой, она баюкала маленького Алёшку и шептала ему: «Ты никогда не будешь просить милостыню. Ты будешь хозяином своей судьбы».
Катя работала ночами. Сначала простым бухгалтером в местном автопарке, потом — внештатным аналитиком для московских фирм, которые и не подозревали, что их сложнейшие отчеты сводит молодая мать в застиранном халате. Её ум был её единственным оружием. Она видела закономерности там, где другие видели хаос. Она начала играть на бирже — осторожно, высчитывая каждый шаг, словно сапер на минном поле. Первый успех принес ей достаточно денег, чтобы нанять няню и снять приличную квартиру. Второй — позволил открыть собственное дело.
Она назвала свою компанию «Велес». Древнее имя, символ силы и богатства. Она не хотела афишировать свою фамилию. Для делового мира она стала Екатериной Андреевной — загадочным инвестором с мертвой хваткой.
Тем временем империя Гордеевых, «Северный Металл», начала подгнивать изнутри. Борис Аристархович, ослепленный собственным величием, пропустил момент, когда рынок начал меняться. Он привык решать вопросы силой и связями, но в новую эпоху цифровых технологий и гибких стратегий его методы устарели. Кирилл же, так и не оправившийся от «исчезновения» Кати, стал лишь декорацией в кабинетах отца. Он заливал тоску дорогим вином и бессмысленными интрижками, окончательно потеряв интерес к семейному делу.
Катя наблюдала за этим издалека, как охотник наблюдает за раненым зверем. Она не спешила. Она знала: месть — это блюдо, которое подают холодным, а в её случае — еще и юридически безупречным.
— Екатерина Андреевна, — в кабинет вошел Андрей, её правая рука, человек, которого она когда-то вытащила из долговой ямы и который теперь был предан ей до последнего вздоха. — Гордеевы выставили на продажу еще один пакет акций. Им катастрофически не хватает наличных для покрытия кредитов в государственном банке.
Катя медленно повернулась в кожаном кресле. Из окна её офиса, расположенного в самом сердце делового центра, город казался игрушечным.
— Скупай всё, Андрей. Через подставные фирмы, мелкими долями. Они не должны видеть наше имя до самого конца. Сколько у нас сейчас их долгов?
— Почти сорок процентов, — Андрей сверился с папкой. — Если мы выкупим этот пакет и договоримся с банком-кредитором о передаче прав требования, у нас будет контрольный пакет. Фактически, вы станете владелицей «Северного Металла» уже к концу следующего месяца.
Катя прикрыла глаза. Сердце, обычно спокойное, предательски екнуло.
— Банк готов к переговорам?
— Они в ужасе от отчетности Гордеева. Им нужен надежный управляющий, который спасет заводы от банкротства. Когда я показал им наши активы и план реструктуризации, они ухватились за нас как за спасательный круг.
— Хорошо. Назначай встречу с советом директоров Гордеевых на пятницу. Скажи, что явится официальный представитель нового владельца.
— Они будут в ярости, — усмехнулся Андрей.
— Пусть. Ярость мешает думать, а мне нужно, чтобы они совершили как можно больше ошибок в последний момент.
Когда помощник вышел, Катя достала из стола старую, пожелтевшую фотографию. На ней они с Кириллом — молодые, смеющиеся, на фоне старого парка. Это было до того, как его отец вошел в их жизнь с пачкой денег. Она долго смотрела на лицо человека, которого когда-то любила больше жизни. Жалела ли она его? Скорее, испытывала глубокое разочарование. Он не защитил её. Он позволил своему отцу растоптать их будущее.
Вечером она вернулась домой. Алёшка, которому уже исполнилось пять, строил из конструктора высокую башню.
— Мама, посмотри! — закричал он, подбегая к ней. — Это будет наш замок. Здесь будем жить мы, ты и я. И никто нас не выгонит!
Катя прижала сына к себе, вдыхая запах его волос.
— Никто и никогда, маленький мой. Завтра мы поедем в одно место. Мне нужно, чтобы ты был очень серьезным. Мы идем забирать то, что принадлежит нам по праву.
Она посмотрела в зеркало, висевшее в прихожей. Там больше не было той испуганной сиротки с заплаканными глазами. Там стояла женщина с холодным взглядом и безупречной осанкой. Она знала, что завтрашний день изменит всё. Гордеевы думали, что купили её молчание и её исчезновение. Но они лишь оплатили её обучение в самой суровой школе жизни.
Ночь перед финальным ударом была тихой. Катя перебирала бумаги, проверяла счета. Она знала, что Борис Аристархович будет биться до последнего. Он был старым лисом, привыкшим побеждать. Но он не учел одного: у него были деньги, а у неё — правда и воля, закаленная в нужде, как сталь на его собственных заводах.
«Ты нам не ровня», — снова прозвучало в её голове эхо его слов.
— Посмотрим, Борис Аристархович, — прошептала она в пустоту комнаты. — Посмотрим, кто из нас окажется на коленях, когда погаснет свет в вашей золотой клетке.
Она знала: завтра она ступит на порог их особняка. Но не как просительница, не как брошенная любовница. Она придет как хозяйка их судьбы. И на этот раз пачки купюр будут лететь в другую сторону.
Утро пятницы выдалось свинцовым и тяжелым. Над поместьем Гордеевых навис густой туман, скрывая верхушки вековых сосен, словно сама природа хотела спрятать позор этого дома. В большой дубовой зале, где обычно проходили семейные торжества, сегодня было неуютно. Длинный стол, за которым когда-то собирались поколения промышленников, был завален бумагами, графиками падения акций и пустыми чашками из-под горького кофе.
Борис Аристархович сидел во главе стола. Его лицо за эти годы превратилось в маску из глубоких морщин, а в глазах застыла лихорадочная тревога. Напротив него, понурив голову, расположился Кирилл. Он заметно постарел: на висках проступила преждевременная седина, а в жестах не осталось и следа былой юношеской легкости.
— Где этот представитель? — Борис с силой хлопнул ладонью по столу, отчего тонкий фарфор жалобно звякнул. — Мы ждем уже двадцать минут! Кто этот выскочка из «Велеса»? Они скупили наши долги, они выкручивают нам руки, и теперь они даже не соизволят явиться вовремя?
— Отец, успокойся, — глухо отозвался Кирилл. — Юристы сказали, что сделка с банком закрыта вчера вечером. У нас больше нет права голоса. Мы здесь просто для того, чтобы подписать акты передачи управления.
— Я строил эту империю тридцать лет! — взревел старик. — Я не отдам её какому-то безликому фонду!
В этот момент тяжелые двери залы медленно разошлись. На пороге стояла женщина. На ней был безупречно сшитый костюм цвета ночного неба, подчеркивающий её стройную фигуру. Её лицо, спокойное и величественное, казалось высеченным из мрамора. За её спиной стояли двое мужчин с кожаными портфелями, но всё внимание присутствующих было приковано только к ней.
Борис Аристархович начал медленно подниматься, его пальцы вцепились в край стола так, что побелели суставы.
— Ты… — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Этого не может быть.
Кирилл вскинул голову. Его глаза расширились, а дыхание перехватило. Он узнал этот взгляд, хотя в нем больше не было той нежности, которую он когда-то предал.
— Доброе утро, господа, — голос Кати прозвучал чисто и твердо, заполняя всё пространство комнаты. — Прошу прощения за задержку. Утренние пробки в городе стали совершенно непредсказуемыми. Хотя, Борис Аристархович, вам ли не знать, что время — это единственный ресурс, который нельзя купить.
Она прошла к столу и села на место, которое всегда считалось местом главы семьи — напротив свекра. Андрей почтительно положил перед ней папку с золотым тиснением.
— Катя… — прошептал Кирилл, делая движение в её сторону. — Катенька, это правда ты? Где ты была все эти годы? Мы думали…
— О чем вы думали, Кирилл Борисович, меня мало интересует, — она даже не взглянула на него, её взор был устремлен на старика. — Я здесь как мажоритарный владелец контрольного пакета акций «Северного Металла» и единственный держатель ваших долговых обязательств перед «ГлавБанком».
Борис Аристархович наконец обрел дар речи. Его лицо багровело, надутая жила на лбу пульсировала.
— Ты?! Девчонка из сточной канавы? Ты решила, что можешь играть в большие игры? На чьи деньги ты это купила? Кто за тобой стоит? Какой олигарх решил потешиться, используя твою смазливую мордашку?
Катя едва заметно улыбнулась. Эта улыбка была холоднее, чем лед в её стакане с водой.
— За мной стою я сама, Борис Аристархович. И те пять лет, что я провела, исправляя ошибки вашего управления. Пока вы строили золотые клетки и унижали тех, кто слабее, я строила структуру, способную поглотить вашу спесь. Вот документы. Подтверждение чистоты капитала, выписки из реестров и, самое главное, приказ о вашем немедленном отстранении от руководства.
Она легким движением руки пододвинула папку к свекру.
— Вы сказали мне тогда, пять лет назад, что я вам не ровня. Что Гордеевы не смешивают кровь с грязью. Сегодня я пришла сказать вам: вы были правы. Мы действительно не ровня. Только теперь «грязью» оказались ваши методы ведения дел, ваши фиктивные отчеты и ваши пустые обещания рабочим на заводах.
— Это грабеж! — закричал Борис, швыряя папку на пол. Бумаги разлетелись, точь-в-точь как те купюры когда-то. — Я затаскаю тебя по судам! Ты не выйдешь отсюда живой!
— Охрана дома уже заменена моими людьми, — спокойно перебила его Катя. — Ваши личные счета заморожены в рамках антикоррупционного расследования, которое инициировал мой фонд. У вас остался только этот дом, и то лишь потому, что я еще не решила, хочу ли я видеть здесь музей вашей глупости или просто снести его до основания.
Кирилл закрыл лицо руками. Он чувствовал, как рушится не просто бизнес, а весь его мир, выстроенный на лжи и подчинении отцовской воле.
— Катя, пощади отца, — проговорил он сквозь пальцы. — Он старик. Мы виноваты перед тобой, я виноват… Но зачем такая жестокость?
— Жестокость? — Катя впервые посмотрела прямо на него, и Кирилл вздрогнул от того, сколько боли и силы было в этом взгляде. — Жестоко было оставлять беременную женщину без копейки денег под дождем. Жестоко было лгать мне о своей любви, когда за спиной ты подписывал бумаги о «нежелательном браке». То, что происходит сейчас — это не жестокость. Это аудит. Я просто подвожу итог вашей деятельности.
Она встала. Её помощники тут же подошли ближе.
— С этого дня управление заводами берет на себя антикризисный совет. Вы, Борис Аристархович, имеете двадцать четыре часа, чтобы собрать личные вещи. В офис вам вход заказан. Кирилл… — она помедлила. — Твое будущее будет зависеть от того, сможешь ли ты хотя бы раз в жизни поступить как мужчина, а не как тень своего отца.
Катя направилась к выходу, но у самых дверей остановилась. Она обернулась и посмотрела на рассыпанные по полу бумаги.
— Знаете, что самое забавное? — тихо произнесла она. — Те деньги, что вы мне бросили в лицо… я их не взяла. Но именно они стали моим стартовым капиталом. Не физически, нет. Они стали той яростью, которая заставляла меня учиться, когда другие спали, и рисковать, когда другие боялись. Считайте, что вы сами оплатили свое падение.
Она вышла из залы, и стук её каблуков по мрамору звучал как удары метронома, отсчитывающего последние минуты старой эпохи Гордеевых.
Выйдя на крыльцо, Катя жадно глотнула холодный воздух. К ней подбежал маленький Алёшка, которого няня держала у машины.
— Мама, мы уже уезжаем? — спросил мальчик, глядя на огромный дом с опаской.
— Нет, малыш, — Катя погладила его по голове. — Теперь мы здесь будем часто. Это место скоро станет совсем другим. Чистым.
Она села в машину и не обернулась. Она знала, что за окнами особняка сейчас разыгрывается настоящая драма, но её сердце больше не болело. Она вернула долг. Но оставался последний вопрос: сможет ли она когда-нибудь простить того, кто был отцом её ребенка, или эта месть выжгла в ней всё дотла?
Месяц спустя особняк Гордеевых перестал быть крепостью старого деспота. Катерина не стала сносить дом, но приказала убрать тяжелые портьеры, вскрыть заколоченные окна и вынести массивную мебель, которая годами впитывала запахи табака и страха. Теперь комнаты были залиты светом, а вместо портретов суровых предков на стенах висели чертежи модернизации заводов.
Борис Аристархович съехал через два дня после памятного собрания. Он уехал молча, сутулясь, в сопровождении медсестры. Катя сдержала слово: она выделила ему небольшой, но крепкий дом в глубинке, обеспечила достойное содержание и медицинский уход. Но он был лишен главного — власти. Лишившись возможности ломать чужие судьбы, старик угас, превратившись в тень самого себя.
Самым сложным вопросом оставался Кирилл. Он не уехал. Каждое утро он приходил в главный офис корпорации, которую теперь официально переименовали в «Союз-Металл», и покорно ждал распоряжений в приемной, где когда-то секретарши заискивали перед ним.
Однажды вечером Катя вызвала его в кабинет. Она стояла у окна, глядя, как город зажигает свои огни.
— Ты прислал отчет по восточному филиалу, — не оборачиваясь, начала она. — Юристы проверили его. Ты нашел хищения, которые мой аудит пропустил. Почему ты не использовал это, чтобы подставить меня?
Кирилл стоял у двери, сминая в руках кожаную папку.
— Я больше не хочу воевать, Катя. Я пять лет жил в долгу перед собственной совестью. Когда ты ушла, я думал, что справлюсь, что деньги и статус заменят мне всё. Но правда в том, что я стал мертвецом в тот вечер, когда позволил отцу бросить тебе те деньги.
Он сделал шаг вперед, но тут же остановился, боясь нарушить невидимую черту.
— Я не прошу вернуть мне компанию. И не прошу прощения за то, что простить нельзя. Я просто хочу быть полезным. И… если ты позволишь… я хочу познакомиться с ним.
Катя медленно повернулась. В её руках был стакан с водой, пальцы сжимали его так сильно, что костяшки побелели. Она долго всматривалась в его лицо, ища следы прежнего малодушия, но видела лишь искреннюю скорбь и решимость.
— Завтра в три часа дня в парке у фонтана, — тихо сказала она. — Он любит самолетики. Бумажные. Он верит, что если запустить их достаточно высоко, они долетят до звезд.
На следующий день Катя наблюдала за ними со скамьи, скрытой в тени старой ивы. Кирилл сидел прямо на траве, а маленький Алёшка, поначалу настороженный, с восторгом смотрел, как этот «новый знакомый мамы» искусно складывает из альбомного листа сложную модель истребителя.
— Смотри, Алёша, нужно загнуть крыло вот так, чтобы встречный поток воздуха держал его дольше, — голос Кирилла дрожал от волнения, но он старался говорить уверенно.
— А он правда полетит до звезд? — спросил мальчик, глядя на отца своими большими, точь-в-точь как у Кирилла, глазами.
— Мы попробуем, — прошептал Кирилл, поднимая сына на плечи. — Мы обязательно попробуем.
Катя чувствовала, как ледяная корка, сковавшая её сердце пять лет назад, начинает давать трещины. Она не собиралась возвращаться к нему. Слишком много было выжжено, слишком много слез пролито в тех трущобах, куда её сослали. Но она видела, что Алёшке нужен отец, а Кириллу — шанс стать человеком.
Прошло еще несколько месяцев. Под руководством Катерины заводы начали оживать. Она внедрила новые технологии очистки, подняла зарплаты рабочим и, вопреки прогнозам скептиков, увеличила прибыль. Она стала легендой делового мира — «Железная Катя», которая пришла из ниоткуда и забрала всё.
Вечером выходного дня в особняке было тихо. Катя сидела в библиотеке, перебирая письма от благодарных сотрудников, когда в дверь постучали. Это был Кирилл. Он принес ей документ.
— Это отказ от моей доли в наследстве в пользу Алёши, — сказал он, кладя бумагу на стол. — Я уезжаю, Катя. Ты назначила меня руководителем дальнего филиала, и я принял это назначение. Там много работы, старое оборудование, люди не видели зарплат месяцами. Я хочу доказать тебе… нет, самому себе, что я могу созидать, а не только потреблять.
Катя встала и подошла к нему. Она впервые за долгое время была так близко.
— Ты вернешься на праздники? — спросила она. — Сын будет ждать.
Кирилл кивнул, и в его глазах блеснули слезы.
— Если ты разрешишь.
— Разрешу, — Катя протянула ему руку.
Он осторожно коснулся её пальцев, словно боялся, что она исчезнет. Это не был поцелуй любви, это был договор о мире.
Когда Кирилл ушел, Катя вышла на балкон. Она посмотрела на раскинувшийся внизу сад, где среди деревьев еще виднелись следы их вчерашней игры с сыном. Она вспомнила тот вечер, когда уходила отсюда, глотая слезы. Тогда ей казалось, что мир рухнул. Теперь она понимала: он не рухнул, он просто освободил место для чего-то настоящего.
Месть, к которой она так стремилась, оказалась не концом пути, а лишь средством очищения. Она не стала такой, как Борис Аристархович. Она не растоптала поверженных врагов, а дала им шанс на искупление, оставшись при этом хозяйкой не только корпорации, но и собственной души.
На горизонте занимался рассвет. Новый день обещал быть трудным, полным забот и решений, но Катерина больше не боялась трудностей. Она знала: сталь закаляется в огне, а человеческое счастье — в умении прощать, не теряя собственного достоинства.
На столе в кабинете осталась лежать та самая пачка купюр, перетянутая банковской лентой. Теперь это была просто бумага. Сила была не в ней. Сила была в женщине, которая смогла пройти через трущобы и не принести их грязь в свое новое сердце.
