Семь лет брака с Аней — и ни единой секунды сожаления! Это была не любовь с первого взгляда, которая слепит и оглушает, а что-то более глубокое и надежное, будто нашел тихую, солнечную гавань после долгого плавания по бурному морю.
Аня была нежной, с тихим голосом, который звучал как музыка и с добротой, граничившей со святостью. Она не строила дом — она его выращивала, как живое существо, из запаха свежей выпечки по субботам, из тепла ее рук на моих плечах, когда я возвращался поздно. Рядом с ней мир становился понятнее, а я спокойнее и, как мне хотелось верить, лучше. Единственное мое предназначение, помимо любви к ней, виделось простым и ясным: быть стеной между ней и всем, что могло омрачить ее тихое сияние.
Как же я ошибался! Главная буря приходила не с улицы, не от начальников-хамов или жизненных неурядиц. Она материализовалась на пороге в лице ее родни. Анина доброта, ее неспособность сказать «нет», особенно тем, кого она считала близкими, была для них не качеством души, а дармовщинкой. Они пользовались этим с циничностью, вызывая во мне адскую смесь ярости и бессильного восхищения. Хотелось и кричать, и аплодировать.
Ее мать, Галина Петровна, проживала в старом доме на окраине райцентра с мужчиной по имени Дмитрий, чье основное занятие заключалось в распитии всего, что горит. У Галины Петровны была пенсия, дом, пусть и ветхий, и сожитель, пусть и бесполезный. Этого хватило бы на скромную жизнь. Но нет! Ровно в тех числах, когда у Ани приходила зарплата, раздавался звонок. Голос на том конце был всегда одинаково просительный, проникновенный.
— Анечка, солнышко, ты не представляешь, какая беда… Крыша в сарае совсем протекла, дождь заливает все, что там хранится… Нужно всего пятнадцать тысяч, на материалы, Дима своими руками все сделает…
Или:
— Доченька, сердце шалит, давление. Таблетки новые врач выписал, а они дорогие… Три тысячи всего дай, до пенсии три дня, я потом верну, честное слово…
Аня вздыхала, тихо спрашивала:
— Мам, а доктор точно выписал? Ты давление мерила?
Но это были лишь привычные вопросы. Она уже открывала приложение банка на телефоне. Потому что если не перевести, последует серия звонков: ночные, рыдающие, с упреками в черствости, с напоминаниями о том, как она в детстве болела, а мама не спала ночами.
Мы оба прекрасно знали, куда уходят деньги: на водку Дмитрию, на закуску к ней. Я пытался убеждать жену.
— Анют, — говорил я, когда она, сжавшись в комочек, сидела на кухне после очередного сеанса эмоционального вымогательства. — Дорогая, ты же видишь, что она врет. Это же просто наглость. Ты ее банкомат.
Жена смотрела на меня огромными, по-детски беспомощными глазами, в которых плескалась буря вины.
— Я знаю, Саш. Знаю. Но она же мама. Как я могу отказать? Ей не на что будет… Она потом не будет спать, плакать…
И я отступал. Потому что понимал: моя жена не глупая и не слепая. Она ранимая. Конфликт, крик, прямое столкновение были для нее невыносимы, равносильны физической боли. Это был ее способ выживания — уступить, заплатить, лишь бы сохранить шаткий мир.
Помимо матери, была тетка, сестра Галины Петровны, Людмила. Та вообще была гением потребительства. Она с мужем Володей регулярно «заскакивала в город по делам». «Дела» всегда длились дня три-четыре, в течение которых наша гостиная превращалась в гостиницу для них. Они разваливались на диване, командовали пультом от телевизора, громко обсуждая все, что показывали, начинали готовить на нашей кухне что-то вонючее, не убирая за собой. А потом, с набитыми ртами, говорили:
— Саш, ну что крысишься? Мы же свои, родные! Расслабься!
Я расслаблялся, стискивая зубы. Ради Ани, ради ее спокойствия.
Но все имеет свой предел. Чаша моего терпения, долго и методично наполняемая, перелилась через край полгода назад.
В дверь позвонили поздно вечером. На пороге стояла Ирина, старшая сестра Ани. За ней торчала ее шестилетняя дочка Яна, держащаяся за полу маминой куртки. Ира была в слезах, тушь потекла черными ручьями, а в руках она сжимала две огроменные сумки из кожзама.
— Ань… — выдохнула она драматично, и, не дожидаясь приглашения, ввалилась в прихожую, задев плечом вешалку. — Он выгнал меня. Я же говорила, что у него давно другая. Мне некуда идти. Пусти переночевать? Ну на пару ночей, пока голову приведу в порядок.
Аня, конечно, пустила. Ее «нет» просто не существовало в словаре применительно к родне. Она взяла Яну за руку, повела в ванную умываться, а я остался стоять с Ириной и ее сумками, заполонившими узкое пространство прихожей.
— На пару ночей? — уточнил я, стараясь, чтобы в голосе не звучала злость.
— Ну, как на пару! — фыркнула Ира, уже сбрасывая на нашу вешалку свою потертую куртку. — Куда мне деваться? К маме в дыру? Там этот алкаш дядя Дима. Нет, я тут в городе работу поищу, комнату сниму. Неделя-две, не больше.
Я не верил ни единому ее слову. Но в глубине души еще теплилась наивная надежда: две недели. Четырнадцать дней можно перетерпеть.
Наивный. Глупый. Слепой.
Ирина не искала работу. Она имитировала поиск. Ее день начинался поздно, с грохотом дверей и громких препирательств с Яной, которую она заставляла есть кашу. Потом она часами сидела в телефоне, листая ленты соцсетей и изредка, с глубоким вздохом, заходя на сайты с вакансиями.
— Ой, смотри-ка, — говорила она за обедом, который готовила Аня. — Оператор кол-центра. Ну что я, дура, чтобы целый день трубку держать? И платят гроши. А тут… продавцом... Нет, это не мое.
Зато на «восстановление душевного равновесия» силы и время находились всегда. Это означало походы по кафе с задушевными подругами, а главное — активный поиск нового спонсора через все возможные приложения для знакомств. Она делилась с Аней подробностями с циничным простодушием: — Вот этот, смотри, фотка в мерседесе. Наверное, женатый. А этот… ну какой-то он бедный, сразу видно.
Наша двухкомнатная квартира погрузилась в хаос. Ирина и ее вещи расползались, как плесень. Ее косметика заняла половину ванной, ее нижнее белье сушилось на нашей сушилке, ее бесконечные сериалы, которые она смотрела на ноутбуке без наушников, становились фоном нашей жизни. Мы с Аней потеряли возможность побыть наедине. Вечером на диване восседала она. Утром на кухне царила она. Даже невинный ритуал совместного чаепития перед сном стал невозможен.
Я смотрел на Аню. Видел, как она тает на глазах. Ее улыбка стала редкой и вымученной, плечи ссутулились, под глазами залегли темные, не проходящие тени. Она разрывалась между долгом, который ей навязали, и явным, вопиющим нарушением всех границ. И молчала. Потому что сказать что-то — означало вызвать скандал. А скандала она боялась больше всего на свете.
Я терпел. Сжимал кулаки в карманах, когда Ирина, развалившись, требовала сделать ей чай. Молча уходил в другую комнату, когда ее громкий, визгливый смех резал слух. Терпел ради жены.
Как-то я вернулся с работы пораньше. Из комнаты, где жили «гости», доносился голос Ирины. Она говорила по телефону, не подозревая, что я уже дома.
— …да, в общем, устроила Янку в садик. Прям тут, через два дома. Удобно, блин. Теперь хоть выспаться могу, а то она с утра как заведенная. Что? Нет, че ты, я тут обосновалась, у сестры. Тесновато, конечно, и муженек ее, тот еще бульдог, ходит насупленный, но терпимо. Анька-то добрая. Мать говорит, скоро дяде Диме новую двушку от предприятия дадут, они свою старую освободят, я тогда туда… Ну, я же не чурка какая-то, чтобы вечно на шее сидеть. Год-другой, не больше. Надо же на ноги встать.
Стоя в прихожей в пальто, я ощутил, как ярость затопила меня с головой. Все встало на свои места. «Год-другой»!!!
Она уже все распланировала. Устроила ребенка в сад, а это дело не одного дня, это бюрократическая процедура, требующая времени и усилий. Значит, она прочно решила здесь осесть. Наши планы, наша жизнь, наконец, Анино здоровье, ее не волновали.
Я не стал врываться, не стал кричать. Я снял пальто, аккуратно повесил, прошел в спальню и закрыл дверь. Нужно было действовать хладнокровно и без эмоций. Эмоции — это оружие таких, как Ирина и Галина Петровна. Мое оружие должно было быть другим.
Я дождался вечера. Аня мыла посуду, Яна смотрела мультики, а Ира, как и всегда, валялась на диване с телефоном.
Я вышел в зал и сел в кресло напротив нее.
— Ира, — начал я деловым тоном. — Завтра утром ты идешь в соцзащиту и встаешь на учет как безработная и малоимущая. Одновременно с этим, ты обзваниваешь все риэлторские конторы и ищешь комнату в общежитии или хоть какую-то халупу. У тебя есть ровно семь дней, чтобы съехать.
Она не сразу поняла. Потом ее накрашенные брови поползли вверх.
— Чего? — выдавила она.
— Ты съезжаешь отсюда через неделю. Максимум.
В ее глазах вспыхнул знакомый огонек готовящейся к атаке.
— Ты что, с ума сошел? Куда я съеду? У меня денег нет! У Яны тут садик! Я не могу ее опять таскать по углам!
— В садик она может ходить и в райцентре, — холодно парировал я. — Вернешься к Галине Петровне. Дом большой, места хватит. Дмитрия, кстати, на прошлой неделе по скорой забрали, так что сейчас там спокойно.
— К маме?! — ее визг стал пронзительнее. — Да ты издеваешься? Ты хоть раз был в той дыре? Там работы нет! Там мужиков нормальных нет! Я там сдохну!
— За все время пребывания здесь, — сказал я, медленно и четко выговаривая слова, — ты не предприняла ни одной реальной попытки найти работу. Ты не заплатила ни копейки за коммуналку, свет, воду, газ, которые потребляла втройне. Ты не купила ни одного пакета молока. Зато ты успела устроить ребенка в сад, сходить на семь свиданий, посетить несколько кафе. Ты не гостья, Ира. Ты оккупант.
— АНЯ! — завопила она, обращаясь к сестре, своему традиционному щиту. — Ты слышишь это? Ты слышишь, что твой муж творит?! Он твою племянницу на улицу выкидывает!
Аня медленно вытерла руки полотенцем. Она была смертельно бледна. Она посмотрела на сестру, потом на меня.
— Ира… — голос у нее сорвался. Она сглотнула. — Ира, ты… ты действительно засиделась. Тебе надо… надо как-то самой.
Это было сказано тише шепота. Но для Ирины прозвучало громче выстрела.
— Что? — прошипела она. — Ты… ты его поддерживаешь? Свою сестру на улицу? После всего, что я пережила? Да ты просто… курица бессловесная! Он тебя так запугал, что ты родную кровь предаешь?!
— Хватит, — жестко оборвал я. — У тебя семь дней. Если через неделю твои вещи будут здесь, я выставлю их на лестничную клетку. Это мое право. Я плачу за эту квартиру и я больше не намерен оплачивать твое тунеядство.
Она метнула на меня взгляд, полный ненависти. Потом вскочила и бросилась в комнату, громко хлопнув дверью. Аня опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ее плечи вздрагивали.
Ирина съехала на пятый день. Видимо, осознание, что я не блефую, подействовало. Она уезжала молча, не прощаясь, демонстративно волоча свои сумки по полу. Только Яна, уже одетая, подошла к Ане и обняла ее за ноги, спрятав лицо в складках ее домашнего платья. Аня присела, обняла девочку, что-то тихо прошептала ей на ухо. Та кивнула и, не оглядываясь на мать, пошла к двери. В тот момент я ненавидел Ирину больше всего — за этот одинокий, потерянный взгляд ребенка.
Но это был только первый акт. Второй, как и следовало ожидать, начался немедленно и с удвоенной силой.
Телефон Ани превратился в орудие пыток. Он звонил постоянно. Галина Петровна орала так, что даже я, стоя в другом конце комнаты, слышал истеричные вибрации в динамике:
— Бессердечная! Сестру на улицу выгнала! Да как ты после этого спать можешь?! У нее ребенок малолетний! Твой муж моральный урод, а ты у него на поводу! Я тебя, сво.лочь, на порог не пущу, слышишь?! В старости меня бросила, теперь сестру добиваешь!
Ирина слала многочисленные голосовые сообщения, полные пафосных страданий и оскорблений:
— Ну поздравляю, сестренка, нашла себе царя и Бога. Настоящий мужик! Надеюсь, ты ему надоешь, и он тебя тоже к маме выгонит. Ты думаешь, он тебя любит? Он тебя контролирует! Это же классика! Ты просто тряпка безвольная!
Подключилась и тетка Людмила:
— Анечка, я в шоке. Мы с Володей всегда считали тебя доброй девочкой. Что с тобой стало? Это все он, этот твой Сашка. Он тебе мозги промыл. Опомнись, пока не поздно!
Аня буквально таяла на глазах. Она перестала есть, почти не спала, вздрагивала от каждого звука. Она была как перегруженная система, которая вот-вот даст сбой. Я видел, как после каждого звонка она становилась все меньше, словно ее физически съедала навязанная вина.
Пора было менять тактику. Не обороняться, а переходить в контрнаступление.
Однажды вечером, когда жена сидела, уставясь в стену, а телефон, наконец, замолк, я сел рядом, взял ее холодные руки в свои.
— Все, — сказал я твердо. — С этого момента все общение с твоим семейством через меня. Ты больше не берешь трубку, когда звонят они, не отвечаешь на сообщения. Хотят денег — пусть звонят мне, я им все объясню. Хотят приехать, тоже ко мне. Ты выходишь из чатов, где они есть.
Она медленно повернула ко мне лицо.
— Но… они же будут звонить еще больше. Оскорблять тебя… — прошептала она.
— Пусть, — я усмехнулся. — Меня не так просто достать. Я не ты. Мне не вбили в голову, что я всем что-то должен. Слово «нет» для меня — не ругательство, а нормальная часть лексикона. И я научусь говорить его так, чтобы они его услышали.
Жена долго смотрела на меня, а потом обмякла, прислонившись ко мне всем телом. Это было согласие.
На следующий день мы поехали в салон связи. Я оформил на Аню новый номер, старый перевел на самый дешевый тариф и забрал сим-карту себе. Первым делом я написал в общий семейный чат, откуда Аня уже вышла: «Всем привет. С этого момента все вопросы ко мне. Аня отдыхает, она временно не на связи. По всем делам — звоните или пишите мне».
Реакция не заставила себя ждать. Первой позвонила Галина Петровна. Я включил громкую связь.
— Ань, это мама! Почему ты… — ее голос оборвался, услышав мое «Алло».
— Галина Петровна, здравствуйте. Аня не может подойти. Чем могу помочь?
— Ты?! Где Аня? Я с тобой разговаривать не желаю! Позови мою дочь!
— Не выйдет. Она отдыхает. Говорите, чего хотели.
— Да как ты смеешь! Ты кто такой вообще?! Ты ей не муж, ты ей надзиратель! Я хочу говорить с дочерью!
— Есть вопросы по существу? Нет? До свидания.
Я положил трубку. Она перезвонила еще раз пять. Я не брал. Потом пришло сообщение от Ирины: «Сашка, передай своей жене, что она мразь. И ты тоже. Вы оба еще пожалеете».
Я ответил: «Угрозы фиксирую. Следующее подобное сообщение будет основанием для обращения в полицию с заявлением о хулиганстве и оскорблениях. Для дальнейшего общения рекомендую выбрать нейтральный тон. Вопросы по существу есть?»
Ответа не последовало. Тетка Людмила попыталась сыграть в «миротворца»: «Сашенька, ну что вы ссоритесь-то? Мы же одна семья! Давайте встретимся, обсудим все как взрослые люди, чайку попьем».
Я ответил: «Встречаться не вижу смысла. Обсуждать нечего. Правила общения с вами и Галиной Петровной я установил. Они просты: никаких денег, никаких визитов без моего предварительного согласования, никаких оскорблений в адрес Ани. Их соблюдение — гарантия того, что мы вообще как-то общаемся. Их нарушение — повод для полного прекращения контактов. Выбор за вами».
Наступила тишина. Не полная, конечно. Раз в две недели Галина Петровна звонила и, скрипя зубами, пыталась снова просить деньги, но уже у меня. Мои ответы были одинаковы: «Нет». Без объяснений, без оправданий, просто «нет». И как только она срывалась на истерику, я вешал трубку. Магия слова «нет», подкрепленная абсолютным отказом вступать в дискуссию, оказалась сильнее всех их манипуляций.
Прошел месяц. Аня начала оживать. Она не сразу поверила в тишину. Первые дни она все равно вздрагивала, когда звонил мой телефон. Но потом… потом она заметила, что солнце в гостиной снова стало теплым, а не просто источником света. Что по вечерам можно сесть на диван и не бояться, что его займет чье-то чужое, наглое тело. Она снова начала читать вслух по вечерам. Ее смех, тихий и серебристый, снова стал звучать в нашем доме.
Однажды, спустя месяца три после начала нашей «осады», мы сидели на балконе. Была теплая летняя ночь.
— Знаешь, — тихо сказала жена, глядя на звезды. — Мне… мне даже жаль их немного.
Я насторожился: — В каком смысле?
— Не в том, что я хочу все вернуть. Ни в коем случае. А в том… что они так и остались там. В своих скандалах, в своих вечных обидах и расчетах. А я… я вышла, благодаря тебе.
— Ты вышла потому, что устала, — поправил я. — Я просто открыл дверь и немного подтолкнул.
— Ты взял на себя весь удар. Все гадости, все эти крики… Они же доставались тебе.
— Я терпеливый, — усмехнулся я. — У меня кожа толще и задача проще. Мне не нужно их любить.
Она помолчала, а потом сказала то, чего я не ожидал:
— Я записалась к психологу. В понедельник первый сеанс.
— Я горжусь тобой, — сказал я просто.
Телефон в комнате молчал.