Анна вздрогнула, услышав характерный металлический лязг в дверном замке — тот самый звук, от которого за последние недели у неё начинало учащённо биться сердце. Четыре часа дня. Вторник. Значит, это не Лёша — он обычно возвращался ближе к восьми. Это Екатерина Ивановна.
— Аня, родная, это я! — раздался голос из прихожей, и уже через мгновение свекровь стояла в дверном проёме кухни, держа в каждой руке по объёмистому пакету из толстой белой бумаги. Её щёки пылали от холода и, возможно, от удовольствия — она явно гордилась своей находкой. — Вижу, ты уже за делом. Молодец, конечно, но я привезла сегодня настоящую деликатесную телятину, прямо с центрального рынка, от той самой продавщицы, о которой я тебе рассказывала в прошлый раз. У неё всегда мясо высшего сорта, отборное, с мраморными прожилками.
Анна медленно опустила нож на разделочную доску, где лежали аккуратно нарезанные кубиками кабачки, морковь и болгарский перец. Вытерла ладони о полотенце в клетку, висевшее на ручке духовки — то самое полотенце, которое она купила ещё до свадьбы, мечтая о собственном уюте.
— Здравствуйте, Катерина Ивановна. Да, я как раз собиралась готовить овощное рагу. Лёша просил что-нибудь лёгкое на ужин, после обеда он чувствовал тяжесть в желудке.
— Овощное рагу? — свекровь уже раскладывала на кухонном столе свои «подарки»: плотно упакованное мясо в пергаменте, пачку муки высшего сорта с надписью «для пирогов», несколько баночек с домашними заготовками — соленьями и вареньем. — Лёгкое — это, конечно, полезно, но мужчине после тяжёлого трудового дня необходимо именно мясо. Белок для восстановления сил, энергия. Я покажу тебе один секретный способ приготовления жаркого — оно просто тает во рту, как масло. Мой покойный муж, царствие ему небесное, до последних дней вспоминал это блюдо со слезами на глазах.
«Дыши. Просто дыши. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть», — повторяла про себя Анна, наблюдая, как Екатерина Ивановна достаёт из своей сумки аккуратно сложенный фартук в мелкий цветочек — тот самый, который она притащила две недели назад и теперь оставляла в их кухонном шкафу, будто это её законное место.
Всё началось ровно четыре месяца назад, когда они с Лёшей наконец-то въехали в эту долгожданную трёхкомнатную квартиру на окраине города. Первые десять дней были похожи на сказку: Екатерина Ивановна действительно помогала — развешивала шторы, которые они купили вместе, расставляла посуду в шкафах, советовала, куда лучше поставить диван в гостиной, чтобы «солнце не слепило по утрам». Лёша был безмерно счастлив, что мама так активно участвует в их жизни. Анна тоже поначалу радовалась: её собственная мать умерла ещё в девятом классе, и материнская забота, даже со стороны свекрови, казалась ей чем-то тёплым и желанным.
Но потом границы начали стираться. Медленно, почти незаметно, как вода, подтачивающая камень.
Сначала Екатерина Ивановна приезжала дважды в неделю — по вторникам и пятницам, якобы «проверить, как молодожёны осваиваются». Потом добавила среду. Затем понедельник. А спустя месяц она появлялась почти ежедневно, обычно около половины четвёртого, когда Анна возвращалась с работы, а Лёша ещё был в офисе. И каждый раз — с пакетами продуктов, своими кастрюлями (она притащила целый набор эмалированной посуды, «потому что ваша современная сковородка портит вкус блюд»), своими рецептами, записанными от руки в потрёпанной тетрадке 1987 года выпуска. И каждый раз — с таким выражением лица, будто она не навещает взрослого сына с женой, а возвращается в свой собственный дом, где всё должно функционировать по её заветам и правилам.
— Знаете, я думаю, я всё-таки доведу до конца своё рагу, — попыталась мягко возразить Анна, указывая на нарезанные овощи. — Всё уже подготовлено, Лёша действительно просил именно это блюдо.
— Лёша просит то, что знает, — Екатерина Ивановна уже открывала верхний шкаф и доставала оттуда свою любимую чугунную кастрюлю с толстыми стенками, которую она оставила здесь на прошлой неделе. — А когда попробует настоящее жаркое по моему рецепту, сам попросит добавки. Овощи — это прекрасный гарнир, но не основа питания для мужчины. Мужчина должен чувствовать себя сытым до следующего приёма пищи.
Анна почувствовала, как напряжение поднимается от копчика вверх по позвоночнику, сковывая плечи тяжёлым камнем. Она открыла рот, чтобы сказать что-то — что именно, она сама не знала, — но свекровь уже повернулась к плите, включила конфорку, расстегнула пальто и повесила его на спинку стула, полностью завладев кухонным пространством. Анна постояла ещё минуту, наблюдая за широкой спиной женщины, за её уверенными, отточенными движениями, и молча вышла в гостиную.
Она опустилась на диван, схватила телефон с журнального столика и быстро набрала сообщение Лёше: «Твоя мама снова здесь. Готовит вместо меня. Опять притащила свои продукты».
Ответ пришёл через семь минут: «Ну и отлично! Отдохни сегодня, милая. Она же с добрыми намерениями, хочет помочь нам освоиться».
Анна сжала зубы так сильно, что заболели челюсти. Конечно. Для Лёши это всегда была «помощь». Для него его мама навсегда оставалась святой женщиной, которая никогда и ничего плохого не делала и не могла сделать по определению.
Вечером за ужином Лёша с восторгом уплетал жаркое, нахваливая каждый кусочек.
— Мам, ты просто волшебница! Вот это да, как тебе удаётся такой вкус? Аня, попробуй обязательно, это невероятно!
Анна молча тыкала вилкой в мясо на тарелке. Оно и правда было вкусным — она не могла этого отрицать. Екатерина Ивановна умела готовить, в этом не было сомнений. Но дело было не во вкусе. Дело было в том, что её собственное блюдо, её выбор, её труд — всё это было проигнорировано, вытеснено, заменено без малейшего уважения к её желаниям.
— Я научу Анечку всему, — свекровь сияла от похвалы сына, её глаза блестели от удовольствия. — Она ещё совсем юная, неопытная в ведении хозяйства. Это совершенно нормально для её возраста. Вот я в двадцать пять лет тоже многого не знала, но моя свекровь, покойница, терпеливо всему меня обучила. Настоящая хозяйка всегда открыта к новым знаниям.
«Неопытная». Это слово ударило Анну точно в солнечное сплетение. Ей было двадцать восемь лет. Пять лет она прожила одна после университета — готовила, убирала, работала бухгалтером в небольшой фирме, платила за квартиру, решала бытовые проблемы. Но для Екатерины Ивановны она навсегда оставалась незрелой девочкой, неспособной самостоятельно накормить мужчину.
— Мам, а помнишь твои пироги с капустой и яйцом? — оживился Лёша. — Может, в субботу испечёшь? Я уже целую вечность не ел таких.
— Конечно, Лёшенька! Я даже дрожжи уже завела сегодня утром, специально для теста. Аня, запиши рецепт, он тебе обязательно пригодится в будущем.
Анна молча кивнула, не поднимая глаз от тарелки. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.
На следующей неделе Анна решила действовать упреждающе. Она встала в шесть утра, пока Лёша ещё спал, и приготовила свой фирменный борщ по бабушкиному рецепту — с фасолью, заправкой из свежей зелени и каплей уксуса в конце для яркости вкуса. Готовила с любовью, вспоминая, как бабушка показывала ей, как правильно пассеровать свёклу на сале, чтобы цвет оставался насыщенным. Поставила кастрюлю в холодильник, накрыв крышкой и полотенцем, чтобы борщ настоялся и раскрыл весь букет вкусов к вечеру. На столе оставила записку крупным почерком: «Катерина Ивановна, если зайдёте — борщ готов, достаточно лишь разогреть. Анна».
Вернулась домой в шесть вечера после тяжёлого рабочего дня и сразу почувствовала в подъезде знакомый аромат — но не борща. Это был запах куриного бульона с лавровым листом и чёрным перцем.
На кухне в большой кастрюле булькала вермишель в прозрачном бульоне. От её борща не осталось и следа — ни кастрюли, ни запаха свёклы и томатной пасты.
— Катерина Ивановна? — позвала Анна, подходя к вымытой и поставленной на сушилку кастрюле, в которой она варила борщ.
— Я здесь, в гостиной! — откликнулась свекровь.
Анна прошла в комнату. Екатерина Ивановна сидела на диване, листая журнал «Здоровье» за 2015 год, который почему-то всегда лежал на их журнальном столике.
— Куда делся борщ, который я готовила с утра? — спросила Анна, стараясь сохранять спокойный тон, хотя голос предательски дрожал.
— А, тот красный суп? — свекровь даже не оторвалась от журнала. — Я попробовала, Анечка. Честное слово, хотела только оценить. Но свёкла осталась жёсткой, мясо не дошло до нужной кондиции. Я вылила, чтобы Лёше не подавать недоделанное блюдо. Зачем расстраивать человека после трудового дня?
Анна почувствовала, как внутри всё сжимается в горячий, пульсирующий ком. Перед глазами мелькнули часы, проведённые у плиты, запах бабушкиной кухни, чувство гордости за удачное блюдо.
— Вы вылили? Весь борщ? Я готовила его больше двух часов, там была фасоль, которую я замачивала с вечера...
— Анечка, я же действую из лучших побуждений, — свекровь наконец подняла глаза, и в её взгляде читалось такое искреннее недоумение, будто Анна обвиняла её в чём-то немыслимом. — Лёше нужно качественное питание. Он работает на износ. Ты ещё многому научишься, время есть. А пока я помогаю — за что же тут обижаться?
— Я не обижаюсь, — выдавила Анна сквозь сжатые зубы. — Я просто... это была еда на два дня минимум.
— Ну так я сварила нормальный суп. Свежий, правильный, с курицей. Иди, попробуй, не пожалеешь.
Анна развернулась и ушла в спальню. Легла на кровать поверх покрывала, уставившись в потолок. Внутри бушевала смесь обиды, ярости и глубокого бессилия. Она взяла телефон и написала подруге Марине: «Она вылила мой борщ. Просто взяла и вылила в раковину. Без спроса».
Марина ответила почти мгновенно: «ТЫ ШУТИШЬ??? Анна, это уже не границы дозволенного. Это издевательство. Ты должна поговорить с Лёхой. Серьёзно поговорить».
Поговорить с Лёхой. Звучит так просто. Но каждый раз, когда Анна пыталась завести этот разговор, Лёша лишь обнимал её, целовал в висок и говорил снисходительно: «Не накручивай себя, родная. Мама просто хочет чувствовать себя нужной. Это возрастное. Потерпи немного, она со временем успокоится и отступит».
Но она не отступала. Наоборот — продвигалась вперёд, занимая всё больше территории в их общем пространстве.
Через неделю Анна решила провести эксперимент. Испекла шарлотку — простую, но с душой: яблоки нарезала тонкими ломтиками, добавила щепотку корицы и ванильного сахара, тесто взбила до воздушной лёгкости. Выпекала при точной температуре, которую выучила наизусть. Когда вынула из духовки, пирог был идеальным: румяная корочка, аромат корицы и свежей выпечки наполнил всю квартиру. Поставила остывать на стол, накрыла чистым полотенцем. Планировала подать к вечернему чаю.
Вернулась домой в семь вечера. Лёша уже сидел на кухне, смеясь над чем-то, что рассказывала его мама. На столе стоял пирог. Но не её шарлотка. А высокий, пышный дрожжевой пирог с вишнёвым повидлом, посыпанный сахарной пудрой через специальную сеточку.
— Привет, любимая! — Лёша обернулся. — Смотри, мама пирог принесла! Помнишь, я рассказывал про её знаменитый вишнёвый?
— А где моя шарлотка? — Анна медленно подошла к столу, её взгляд скользил по поверхности, выискивая знакомую форму.
Екатерина Ивановна встала, отряхивая руки от муки.
— Анечка, милая, она, к сожалению, подгорела снизу. Я сразу заметила — чёрные пятна на дне формы. Как же я могла подать такое моему сыну? Выбросила. Зачем хранить испорченную выпечку?
— Она не подгорела, — голос Ани прозвучал глухо, будто издалека. — Я сама проверяла перед уходом. Дно было чистым, золотистым.
— Может, ты не разглядела, а у меня глаз намётанный за сорок лет кулинарного стажа. Я сразу вижу, когда изделие не соответствует стандартам.
— Анна, — Лёша встал, обнял её за плечи. — Не расстраивайся из-за ерунды. В следующий раз получится ещё лучше. А сейчас давай попробуем мамин пирог, он просто тает во рту!
Анна молча выскользнула из его объятий и вышла на застеклённый балкон. Закрыла за собой дверь, прислонилась лбом к холодному стеклу. Дышать было трудно — в горле стоял ком. Внутри бушевала обида, злость, бессилие — всё смешалось в один мучительный коктейль. Она вспомнила, как в детстве после смерти мамы бабушка учила её готовить, говоря: «Еда — это любовь, которую можно попробовать». А теперь эта любовь систематически уничтожалась чужой рукой.
Апогей наступил в субботу.
Анна проснулась рано от шума на кухне — звон посуды, шипение масла на сковороде, стук ножа по доске. Вышла из спальни и застыла в дверях: Екатерина Ивановна хозяйничала на их кухне, будто была здесь хозяйкой последние двадцать лет. На плите бурлили три кастрюли одновременно, на столе лежало раскатанное тесто для пирожков, миска с картофельной начинкой, гора нарезанных овощей для салата.
— Катерина Ивановна, — Анна обхватила себя руками, пытаясь согреться в тонком халате. — Сегодня суббота. Мы с Лёшей планировали спокойно позавтракать вдвоём, может, сходить в парк...
— Да я быстро управлюсь! — свекровь не оборачивалась, увлечённо месила тесто. — Напеку пирожков с капустой, сварю борщ, сделаю салат — и всё. Зато у вас готовая еда на всю неделю, не придётся тратить драгоценное время выходных на готовку. Отдохнёте как следует.
— Но я не просила вас об этом...
— Анечка, не капризничай. Помощь нужно принимать с благодарностью и открытостью сердца.
В этот момент Лёша вышел на кухню сонный, в одних трусах и футболке, потирая глаза.
— Мам? — удивлённо протянул он. — Ты откуда так рано?
— Пришла, Лёшенька. Ключи же у меня есть. Решила вас порадовать — еды наготовить впрок. Вы оба так устаёте на работе.
Анна посмотрела на мужа. Он почесал затылок, перевёл взгляд с матери на жену и обратно.
— Это, конечно, мило, мам, но мы же хотели сегодня провести время вдвоём...
— Я мешаю? — Екатерина Ивановна наконец обернулась, и на её лице появилось такое показное, театральное огорчение, что Анна едва сдержалась, чтобы не закричать. — Я, значит, старалась, встала в шесть утра, купила свежих продуктов, а я мешаю вашему уединению?
— Да нет, мам, конечно, не мешаешь, просто...
— Просто вы хотели побыть одни, я всё поняла. Хорошо. Я быстро доделаю и уйду. Не буду вам мешать наслаждаться друг другом.
Она резко повернулась к плите, и Анна увидела, как по лицу Лёши скользнула тень вины. Он чувствовал себя виноватым. Перед матерью. За то, что посмел намекнуть, будто её присутствие не всегда уместно.
Анна вернулась в спальню и тихо закрыла дверь. Села на край кровати. Руки тряслись. Сердце колотилось так сильно, что болело в груди.
Она не могла больше. Просто физически не могла терпеть это вторжение день за днём, неделю за неделей.
В понедельник Анна ушла с работы на час раньше. Заехала в продуктовый, купила куриное филе, шампиньоны, лук, сливки и твёрдый сыр. Приехала домой, включила духовку, начала готовить жульен — блюдо, которое Лёша обожал с детства. Обжарила курицу с луком до золотистой корочки, добавила грибы, тушила на медленном огне, заправила сливками, разложила по кокотницам, щедро посыпала сыром. Поставила в духовку и поставила таймер на двадцать минут.
В половине пятого в замке повернулся ключ.
Анна встала у плиты и ждала, скрестив руки на груди.
Екатерина Ивановна вошла с привычными пакетами.
— Анечка, здравствуй! Я супчик куриный принесла, только что с плиты, горяченький...
— Остановитесь, пожалуйста, — Анна шагнула вперёд, загораживая проход к холодильнику. — Катерина Ивановна, нам нужно поговорить. Сейчас.
Свекровь удивлённо подняла брови, но пакеты поставила на стол.
— О чём же, милая?
— О том, что происходит последние четыре месяца, — Анна говорила ровно, хотя голос предательски дрожал на каждом втором слове. — Вы приходите сюда каждый будний день. Готовите вместо меня. Выбрасываете мою еду без моего ведома. Я больше не могу жить в такой атмосфере.
— Анечка, — свекровь вздохнула снисходительно. — Я помогаю вам молодым. Хочу, чтобы мой сын питался правильно. Ты ещё учишься, это нормально, я не критикую, но пока ты набираешься опыта, я...
— Я готовлю прекрасно! — Анна почувствовала, как внутри что-то рвётся. — Мой борщ был идеальным! Моя шарлотка не подгорела! Вы просто не хотите принимать тот факт, что именно я должна кормить своего мужа!
— Своего мужа? — в голосе Екатерины Ивановны появились ледяные нотки. — Это мой сын. Я растила его тридцать два года, кормила, лечила, знаю его вкусы лучше, чем он сам. Он привык к моей кухне, к моим блюдам. И ты хочешь, чтобы я спокойно смотрела, как он ест... непонятно что?
— Непонятно что?! — слёзы подступили к горлу, но Анна сдержалась. — Это моя еда! В моём доме! В квартире, которую мы с Лёшей купили вместе!
— Ну вот видишь, ты сама признаёшь — ещё не готова быть настоящей женой, — свекровь скрестила руки на груди. — Не можешь обеспечить мужу качественное питание. Хорошо, что я рядом, чтобы подхватить.
— Вы не рядом! — выкрикнула Анна. — Вы везде! В нашей кухне, в нашем холодильнике, в наших планах, в нашей жизни! Вы стираете меня!
— Я забочусь о сыне!
— Вы не даёте мне быть женой для него!
Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Анна впервые увидела в глазах свекрови не показную обиду, а настоящую, ледяную злость.
— Ты неблагодарная девка, — медленно, с расстановкой произнесла Екатерина Ивановна. — Я тебе помогаю, учу, делюсь опытом, а ты...
— Хватит! — Анна протянула руку. — Ключи. Отдайте ключи от нашей квартиры. Сейчас же.
Тишина. Екатерина Ивановна смотрела на невестку, будто та вдруг заговорила на иностранном языке.
— Что ты сказала?
— Ключи от входной двери и от домофона. Отдайте их мне. Немедленно.
— Ты не можешь мне приказывать! — в голосе свекрови прозвучала неуверенность.
— Это моя квартира. Наша с Лёшей. И я не желаю, чтобы кто-то входил сюда без нашего разрешения. Если вы хотите приехать — звоните заранее, договаривайтесь. Приезжайте как гость, а не как хозяйка.
— Лёша сам мне дал эти ключи!
— Тогда я поговорю с Лёшей. Но сейчас вы отдадите ключи и уйдёте. И заберёте свой суп с собой.
Екатерина Ивановна молчала. Анна видела, как на её лице сменяются эмоции — шок, обида, гнев, растерянность.
— Он меня поддержит, — наконец прошептала свекровь. — Лёша всегда на моей стороне. Он знает, кто для него настоящая опора.
— Возможно, — Анна вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Но это не даёт вам права вторгаться в нашу жизнь. Ключи, Катерина Ивановна.
Свекровь медленно полезла в сумку, достала связку. Сняла два ключа — блестящий от частого использования ключ от входной двери и пластиковый от домофона. Бросила их на стол со звоном.
— Ты пожалеешь об этом, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Когда он вернётся домой голодным, потому что ты не умеешь готовить. Когда поймёшь, что ты недостаточно хороша для него. Ты пожалеешь.
— Может быть, — Анна подняла ключи, сжала их в кулаке так сильно, что острые края впились в ладонь. — Но это будет моё решение. Моя ошибка. Моя жизнь.
Екатерина Ивановна схватила пакеты, развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с гулким стуком.
Анна опустилась на стул, положила ключи перед собой. Руки всё ещё тряслись. Внутри бушевал странный коктейль из облегчения, страха и предчувствия грядущего шторма.
Духовка издала короткий писк — жульен был готов.
Лёша вернулся в восемь вечера. Анна накрыла на стол: жульен в горшочках, свежий салат из огурцов и помидоров, тёплый хлеб. Муж вошёл, увидел накрытый стол, улыбнулся.
— Ого! Как красиво! Это что за угощение?
— Жульен. Твой любимый.
— Замечательно! — он поцеловал её в шею, прошёл мыть руки. — А мама сегодня не заходила?
— Заходила, — Анна села напротив. — Лёша, нам нужно серьёзно поговорить.
Он поднял глаза. Понял по её лицу, что разговор будет непростым.
— Что случилось?
— Я забрала у твоей мамы ключи от квартиры.
Лёша замер с вилкой на полпути ко рту.
— Ты... что сделала?
— Забрала ключи. Попросила её больше не приходить без предварительного звонка и нашего согласия.
— Анна, — он опустил вилку. — Это моя мама. Ей нужны ключи, она же помогает нам обустраиваться.
— Она не помогает, — Анна посмотрела ему прямо в глаза. — Она выбрасывает мою еду. Готовит поверх моих блюд. Говорит, что я плохая хозяйка. Лёша, она приходит сюда каждый день. В субботу пришла в шесть утра. Это наш дом, не её территория.
— Ну подумаешь, пришла рано. Хотела сделать приятное...
— Нет! — Анна ударила ладонью по столу, отчего подпрыгнули тарелки. — Это не «подумаешь». Это ненормально. Мы взрослые люди, у нас своя семья, свой быт. И я не желаю, чтобы кто-то входил сюда без спроса, рылся в холодильнике и диктовал, что и как мне готовить.
— Она не диктует, она делится опытом...
— Она вылила мой борщ, Лёша! Выбросила мою шарлотку! Сказала, что всё, что я готовлю — недостаточно хорошо для её драгоценного сына!
Лёша молчал. Анна видела, как он пытается осмыслить её слова.
— Может, она просто слишком переживает, — наконец сказал он. — Волнуется за моё здоровье.
— За мой счёт, — голос Ани сорвался. — Она волнуется за тебя, унижая меня на каждом шагу. Это не забота, это контроль. И я больше не могу. Либо мы живём своей жизнью, и твоя мама приезжает как гость, когда мы её приглашаем, либо... либо я не знаю, Лёша. Я просто не знаю, как мне дальше жить в этой ситуации.
Он смотрел на неё, и в его глазах читалось столько всего — непонимание, обида, растерянность, страх.
— Ты ставишь меня перед выбором? Между тобой и мамой?
— Нет, — Анна покачала головой. — Я ставлю тебя перед выбором между здоровыми границами и токсичным контролем. Между нашей семьёй и маминой неспособностью отпустить тебя. Это не «я или она». Это «мы как пара или мы как продолжение её семьи».
Лёша откинулся на спинку стула, провёл ладонями по лицу.
— Мне нужно время, чтобы всё обдумать, — сказал он тихо.
— Хорошо, — Анна встала. — Думай. А пока ешь. Жульен остывает.
Она вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла дверь. Легла на кровать, уткнулась лицом в подушку.
Слёзы наконец прорвались — горячие, обжигающие, освобождающие.
Лёша три дня был отстранён. Отвечал односложно, избегал зрительного контакта, уходил на балкон под предлогом «подышать». Анна видела, как он несколько раз доставал телефон, набирал номер матери, но так и не нажимал кнопку вызова.
На четвёртый день он пришёл домой в шесть вечера — на два часа раньше обычного. Анна готовила спагетти с томатным соусом — простое, незамысловатое блюдо без претензий.
— Я поговорил с мамой, — сказал он, когда они сели за стол.
Анна подняла глаза.
— И?
— Она плакала по телефону, — Лёша смотрел в тарелку. — Говорила, что ты отвергла её любовь и заботу. Что она лишь хотела помочь молодой семье, а ты её выгнала из дома.
— Я не выгоняла, — Анна положила вилку. — Я попросила уважать наши границы. Это не одно и то же.
— Я понимаю, — он вздохнул глубоко, с болью. — Я наконец понял. Просто... это очень сложно, Аня. Она всю жизнь была моей опорой. Ей трудно принять, что я вырос и у меня теперь своя семья.
— А мне трудно жить с постоянным ощущением собственной неполноценности, — Анна почувствовала, как внутри снова поднимается волна обиды. — Лёша, ты хоть представляешь, каково это — когда каждый твой поступок обесценивается? Когда тебе говорят, что ты плохо готовишь, плохо ведёшь хозяйство, недостаточно хороша в роли жены?
Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые мелькнуло настоящее понимание.
— Она правда так говорила?
— Да. И не только словами. Каждым своим действием она показывала: «Ты не справляешься, я сделаю лучше».
Лёша долго молчал, разглядывая спагетти в тарелке.
— Я сказал ей, что ключи она не получит обратно, — произнёс он наконец. — Что если она хочет приехать — должна звонить заранее и ждать нашего приглашения. И что она должна извиниться перед тобой за то, что вылила твой борщ и выбросила шарлотку.
Анна почувствовала, как внутри что-то размягчается, растапливая ледяной ком напряжения.
— Правда?
— Правда. Я наконец увидел то, что ты видела всё это время. Я был слепым. Думал, это обычные «женские трения», которые со временем улягутся сами. Но это не так, да?
— Нет, — Анна протянула руку через стол, взяла его ладонь. — Не так. Лёша, я не против твоей мамы. Правда. Я просто хочу, чтобы у нас была своя жизнь. Чтобы она была частью нашей семьи, но не управляла ею.
— Я понимаю, — он сжал её руку. — И я выбираю тебя. Мы справимся. Вместе.
Анна кивнула, и впервые за долгие месяцы почувствовала, как грудь наполняется воздухом — глубоко, свободно, без боли. Она знала: путь к гармонии будет непростым, но впервые за долгое время она поверила — их семья выживет. И станет сильнее.