Октябрь 1988 года. Где-то в Кузбассе.
Бригадир проходчиков Николай Петрович Савельев вытер угольную пыль с лица рукавом телогрейки и сплюнул черную слюну. В забое было душно, несмотря на рев вентиляции. В свои пятьдесят пять он видел под землей многое: и как пласты «играют», и как метан коварно скапливается под сводом, и как ломаются крепкие мужики. Но то, что он видел сейчас, не укладывалось ни в какие горняцкие приметы.
— Петрович, ты глянь… — сипло прошептал молодой откатчик Васька, светя фонарем на стену забоя. — Это ж не порода. Это ж… титан?
Они шли новый штрек на горизонте минус восемьсот метров. Должны были врубиться в угольный пласт «Мощный», а уперлись в стену. Идеально гладкую, холодную, темно-серую стену, уходящую вглубь и вширь. Проходческий комбайн «Урал» встал, сломав зубья о преграду.
— Глуши мотор, — скомандовал Савельев. В наступившей тишине было слышно, как капает вода.
Он подошел к стене, провел рукой. Металл был теплым. Не от трения фрезы, а изнутри. Словно за этой броней текла жизнь.
— Что это, Петрович? Бункер Сталина? — нервно хихикнул Васька.
— Бери выше, дурень, — буркнул бригадир. — Сталин умер, когда мы с тобой еще пешком под стол ходили. Тут работа другая. Технологичная. Но что-то мне подсказывает, что создано это было не простых работяг.
Через два часа шахту оцепили. Приехали не милиционеры, и даже не местные гэбисты. Прибыли люди в штатском из Москвы, с военной выправкой и цепкими, немигающими глазами.
Полковник КГБ в отставке (а ныне, как он представился, «консультант Министерства геологии») Юрий Андреевич Воронов спустился в клети вместе с Савельевым. Воронов был ровесником бригадира, седой, сухопарый, с лицом интеллигентным, но жестким.
— Вы понимаете, Николай Петрович, что всё увиденное здесь — государственная тайна? — спросил Воронов, когда они шли по штреку.
— Понимаю, — кивнул Савельев. — Сейчас всё тайна. Сахар по талонам — тайна, куда деньги партии делись — тайна. А мы тут уголь стране даем, план гоним. А вы нам работу стопорите.
— Это важнее угля, — тихо сказал полковник. — Понимаете, в этом мире есть очень влиятельные люди, которые борются за сохранение жизни на Земле. И эти люди очень не хотят, чтобы о их планах знали. Понимаете о чём?
«Конечно, я понимаю тебя, служивый, — думал про себя Петрович, — как вы все о своей жизни печетесь, а на нас под танки и бомбы хоть миллионами отправляй. А мы после этого вам ещё жилища строить будем...»
Специалисты уже прорезали люк в стене автогеном. Металл поддавался неохотно, шипел зеленым пламенем. Когда тяжелый кусок обшивки упал внутрь, из проема пахнуло не сыростью и плесенью, а озоном. Свежим, кондиционированным воздухом с легким ароматом хвои.
Они шагнули внутрь.
Савельев ожидал увидеть тесные бетонные коридоры, как в бомбоубежище гражданской обороны, где они раз в год примеряли противогазы. Но луч мощного прожектора высветил пространство, от которого у него перехватило дыхание.
Это был вокзал. Огромный зал, облицованный мрамором и гранитом, но не помпезный, как московское метро, а строгий, функциональный. Потолок терялся в вышине, поддерживаемый колоннами из матового стекла. Вдоль перрона тянулись рельсы — но не обычные, а широкие, с какой-то магнитной подушкой посередине.
А на путях стоял Поезд.
Обтекаемый, серебристый, похожий на пулю. Ни пылинки. Ни царапины.
— Матерь Божья… — выдохнул Савельев. — Это что за фантастика? Стругацкие, что ли, писали? Такого ведь быть не может. Страна от голода пухнет, а тут дворцы подземные.
Воронов молчал. Он ходил по перрону, касаясь пальцами перил из нержавейки. Его лицо выражало странную смесь узнавания и горечи.
— Объект 701, — наконец произнес он. — Проект «Ковчег». Значит, он все-таки существовал. Я думал, это байки из архивов Берии.
— Какой ковчег? — не понял шахтер.
Полковник повернулся к нему. В свете фонарей его глаза блестели.
— Вы ведь помните Карибский кризис, Николай Петрович? Шестьдесят второй год. Мы стояли на краю. Весь мир стоял. Тогда партия решила: если мир сгорит, кто-то должен остаться, чтобы построить новый.
— Кто? — Савельев нахмурился. — Политбюро?
— Не только. Пойдемте.
Они прошли через турникеты, которые мягко щелкнули, пропуская их, словно ждали пассажиров тридцать лет. За вокзалом начинался город.
Это действительно был город под землей. Улицы, освещенные мягким бестеневым светом, льющимся прямо со сводов. Жилые модули. Не бараки, а комфортабельные квартиры. Савельев заглянул в одну. Распахнутая дверь. Внутри — финская мебель, ковры, на кухне — импортный холодильник «Розенлев», полки, забитые консервами. Сгущенка, тушенка, шпроты, гречка… Этикетки не выцвели. Срок годности — «не ограничен».
— Тут есть всё, — комментировал Воронов, открывая шкаф. Там висели костюмы, платья, детская одежда. Все аккуратно упаковано в пластик. — Библиотека с микрофильмами всего наследия человечества. Кинотеатр. Больница с оборудованием, которого нет даже в «Кремлевке». Оранжереи гидропоники, способные давать урожай четыре раза в год.
— На сколько человек? — спросил Савельев, чувствуя нарастающую глухую злобу.
— Судя по масштабам транспортного узла… этот сектор на пять тысяч. А таких секторов по Союзу должно было быть десятки. Единая сеть. Маглев-поезда могли доставить элиту из Москвы сюда, в Сибирь, за три часа.
Шахтер сел в мягкое кресло, которое скрипнуло под его весом. Он смотрел на банку сгущенки 1975 года выпуска.
— Значит, пока мы там наверху за колбасой в очередях давились, пока БАМ строили на морозе, пока пацанов в Афган посылали… они тут себе рай строили? На сто лет вперед?
Воронов присел напротив.
— Не на сто. Автономность системы — триста лет. Здесь свой ядерный реактор. Своя скважина на километры вглубь. Это, Николай, не просто бункер. Это капсула времени. Элитный генофонд. Ученые, инженеры, лучшие врачи, партийная верхушка… и их дети.
— И где они? — рявкнул Савельев, обводя рукой пустую квартиру. — Где эти избранные?
Воронов грустно улыбнулся.
— Вот в этом и есть главная ирония истории, Петрович. Они построили идеальный мир на случай войны. Они вложили сюда бюджеты трех пятилеток. Они готовились к ядерному грибу, к зиме, к радиации. Но они не подготовились к тому, что случилось на самом деле.
— А что случилось?
— Жизнь случилась. Страна начала гнить не снаружи, а изнутри. Угроза пришла не от американских ракет, а от очередей за водкой, от лжи в газетах, от того, что мы перестали верить в то, что строим. Этот бункер, — Воронов постучал по столу, — памятник нашему страху. И нашей гордыне. Он пуст, потому что когда пришло время «спасаться», спасать уже было нечего. Система, которая это построила, сама себя сожрала.
Они сидели в тишине. Глубоко под землей, в квартире, где никогда не звучал детский смех, где никто не варил суп и не праздновал Новый год. Идеальный музей несбывшегося апокалипсиса.
— И что теперь? — спросил Савельев. — Людям расскажем? Пусть знают, куда народные деньги ушли.
Воронов покачал головой.
— Сейчас 88-й год, Петрович. Страну и так лихорадит. Если люди узнают, что пока они жили в коммуналках, под ними строили дворцы выживания… начнется бунт. Бессмысленный и беспощадный. Нет. Мы это законсервируем. Новая власть узаконится, придёт новый вождь и всё будет заново...
— Как заново..., — вдруг сказал Савельев. — Опять строить будут?
— Будут, — жестко ответил бывший полковник. — У меня приказ строго держать такие объекты под наблюдением. Будет новый кризис, сюда вернутся рабочие люди и продолжат модернизировать эти бункеры для новых властелинов земли.
— Но это же нечестно. Те ресурсы, что они вкладывают сюда, так можно всю страну прокормить, обучить и дома хорошие построить. Почему никто так не делает.
Полковник закурил.
«Наше дело малое. Мир уже давно поделён и управляется со стороны. Простому человеку здесь только жить и радоваться, что на его веку апокалипсис не наступит».
Они выходили из «города», проходя мимо замершего поезда-пули. Савельев задержался у кабины машиниста. Там, за стеклом, сидел манекен в синей форме. У манекена было застывшее, вечно улыбающееся лицо.
«Счастливого пути», — прочитал Савельев табличку над входом в вагон.
Когда они поднялись на поверхность, была уже ночь. Холодная осенняя ночь Кузбасса. Ветер гнал по земле сухую листву и обрывки газеты «Правда». Вдали горели огни шахтерского поселка — тусклые, живые, настоящие.
Савельев закурил «Приму». Дым показался ему сладким после стерильного воздуха подземелья.
— Знаешь, Юрий Андреевич, — сказал он, глядя на звезды. — А ведь хорошо, что они туда не спустились.
— Почему?
— Потому что человек должен жить под солнцем. Даже если жизнь эта тяжелая. А крысы живут в норах. Даже если норы эти из мрамора.
Воронов промолчал.
— Запечатывай обратно, — тихо сказал он командиру, подошедшему к клети. — Да покрепче. Крысам надо, так они везде норы прогрызут. А я домой к дочери поехал...
Спасибо за внимание! По желанию вы можете помочь каналу в развитии небольшим донатом ☺️