Тяжелая дверь особняка закрылась бесшумно, отрезав меня от гула мотора и проблем холдинга. Часы показывали всего три дня. Обычно в это время я разносил совет директоров, но сегодня дикая усталость заставила меня сбежать домой, в тишину и полумрак закрытых штор.
В доме должно было быть пусто. Прислуга знала: мое появление раньше восьми вечера — это форс-мажор, и попадаться мне на глаза не стоит.
Я снял пиджак, бросил его на банкетку и направился на кухню за водой. Но уже в холле остановился.
Запах.
В моем доме всегда пахло дорогой кожей, свежемолотым кофе и едва уловимым парфюмом для интерьера. А сейчас пахло простой столовой. Жареной картошкой, перегоревшим маслом и вареной колбасой. Запах из моего голодного детства в девяностых, который я поклялся забыть, заработав первый миллион.
Я тихо подошел к дверям обеденного зала. Створки были приоткрыты.
За моим столом — огромным плато из итальянского мрамора, за которым я в одиночестве пил утренний эспрессо, — сидели пятеро.
Пять маленьких мальчиков, лет шести. Одинаковые, как капли воды. Худые, с торчащими лопатками, они были одеты в нелепые, явно перешитые из взрослых вещей балахоны. На столе, прямо на мраморе, стояла чугунная сковорода. Дети ели жареную картошку руками, макая ломтики в кетчуп, налитый лужицей рядом.
Вокруг них суетилась Ольга — моя новая уборщица. Тихая женщина лет тридцати, которую я взял месяц назад. Она вытирала одному из мальчишек рот салфеткой — моей льняной салфеткой с монограммой!
— Кушайте, зайчики, кушайте, — шептала она. — Там еще сосиска осталась, я сейчас порежу...
Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, вытесняя усталость яростью. Мой дом превратили в ночлежку. Мой стол — в кормушку.
Я распахнул двери ударом руки. Створка с грохотом ударилась о стену.
— «Зачем ты кормишь бродяг из моей посуды?» — мой голос сорвался на рык.
Ольга вздрогнула так сильно, что выронила вилку. Дети замерли. Они не закричали, не заплакали. Они просто исчезли. В одну секунду пятеро мальчишек юркнули под огромный стол, как тараканы. Сверху была видна только дрожащая рука Ольги, прижатая к груди.
— Константин Андреевич... — она побледнела, изменившись в лице. — Простите... Я не знала... Вы же никогда не приезжаете так рано...
Я шагнул к ней, перешагивая через кусок картошки, упавший на ковер стоимостью в автомобиль.
— Ты уволена. У тебя две минуты. Если через две минуты я увижу здесь хоть кого-то, я вызову наряд. И поверь мне, они не будут вежливыми.
Из-под скатерти послышалось шуршание.
— Не трогай маму Олю! — раздался тонкий, дрожащий, но злой голос.
Один из мальчишек выбрался наружу. Он встал перед женщиной, раскинув худые ручки. На нем была футболка с логотипом моей компании — старая, которую я выбросил полгода назад. Она висела на нем мешком.
Мальчик поднял голову и посмотрел мне в глаза.
Земля качнулась. Я схватился за спинку стула, чтобы не упасть.
На меня смотрели мои глаза.
Серые, с темным ободком радужки. Глубоко посаженные. И этот упрямый подбородок с ямочкой, которую я всегда ненавидел на своих фото. Я смотрел на этого ребенка и видел себя в шесть лет.
Следом за ним вылезли остальные четверо. Пять пар серых глаз.
— Кто это? — спросил я. Голос сел, превратившись в хрип. — Ольга, чьи это дети? Правду!
Женщина опустилась на пол, обнимая детей.
— Я не крала их, Константин Андреевич, клянусь! Я нашла их... Полгода назад.
— Где?
— На задворках ресторана «Версаль».
Меня прошиб холодный пот. «Версаль» принадлежал моей матери.
— Продолжай, — приказал я.
— Я там подрабатывала посудомойкой. Вышла вечером мусор выносить. Смотрю — коробки из-под овощей шевелятся. Думала, грызуны. Открыла, а там они. В одних тонких рубашечках, прижались друг к дружке, совсем ледяные... — Ольга всхлипнула, вытирая нос рукавом. — Они ели хлеб, который повара птицам выбросили.
Я посмотрел на мальчиков. Один из них, самый маленький, все еще держал в кулаке кусок жареной картошки, боясь его выпустить.
— Почему ты не пошла в полицию? — тихо спросил я.
— У них на рубашках бирки были. «Спец-интернат №8». Я знаю это место, у меня там племянник был... Не стало его. Это не детдом, это... склад. Там не лечат. Там ждут, пока «брак» спишется сам собой. Они сбежали оттуда. Старший, Тимка, рассказал, что их хотели в карцер посадить за то, что они добавки попросили. Они через дыру в заборе ушли.
— «Брак»? — слово резануло по ушам.
Пять лет назад моя жена, Алина, ушла из жизни во время родов. Врачи сказали — пятерня, слишком большая нагрузка. Мать тогда взяла все на себя. Я был в таком состоянии, что полгода глушил тоску крепкими напитками.
«Дети не справились, Костя, — говорила мне мать, поднося стакан с успокоительным. — Все пятеро. Слабенькие были, легкие не раскрылись. Так лучше. Зачем тебе инвалиды? Ты молодой, еще поживешь».
Я даже не видел их. Гробы были закрытыми. Мать настояла.
— Тимка, — я присел на корточки перед смелым мальчиком. Колени хрустнули. — А почему ты в коробке оказался? Кто тебя туда посадил?
Мальчик насупился, глядя на меня исподлобья.
— Злая бабка, — буркнул он.
— Какая бабка?
— С палкой которая. Стучит громко. Она приезжала в тот дом, где решетки. Говорила дяде в халате: «Почему эти паразиты еще живы? Я плачу за тишину, а не за детский сад».
Воздух в комнате стал густым и вязким. «Бабка с палкой». Моя мать, Инесса Павловна, не выходила из дома без своей трости с серебряным набалдашником. Для имиджа.
— И ты их прятала? — я посмотрел на Ольгу.
— У меня комната в общежитии, там холодно сейчас, отопление отключили, — затараторила она, оправдываясь. — А у вас тепло, и вы на работе... Я только погреться их привела и покормить. Я бы увела до вашего прихода! Не выгоняйте их на улицу, пожалуйста! Вычтите из зарплаты за картошку!
В этот момент в холле хлопнула входная дверь.
— Костя? — раздался властный, хорошо поставленный голос. — Я видела твою машину у ворот. Нам нужно обсудить продажу филиала. Срочно.
Ольга вжалась в стену. Дети, услышав этот голос и характерный перестук каблуков, побледнели.
— Ведьма! — прошептал самый маленький и нырнул обратно под стол.
В дверях столовой появилась Инесса Павловна. Как всегда безупречная: кашемировое пальто, идеальная укладка, трость в руке.
— Фу, чем здесь несет? — она сморщила нос. — Костя, ты что, позволяешь прислуге жарить лук в гостиной? Я же говорила тебе, эту девицу надо гнать...
Она замолчала на полуслове. Ее взгляд упал на Тима, который не успел спрятаться и стоял посреди комнаты.
Сумка известного бренда выскользнула из ее пальцев и глухо ударилась об пол. Лицо матери, обычно непроницаемое, пошло красными пятнами.
— Ты... — прошипела она, делая шаг назад. — Откуда...
Она перевела взгляд на Ольгу.
— Ты их притащила? — ее голос сорвался на визг. — Я же велела директору... Я же платила!
— За что ты платила, мама? — я медленно поднялся. Во мне не было эмоций, только ледяная пустота. — За то, чтобы их не было?
Мать попыталась взять себя в руки. Она выпрямилась, опираясь на трость обеими руками.
— Костя, выйди. Это не твой разговор.
— Это мои дети!
— Это генетическая ошибка! — заорала она, и маска благородной дамы слетела окончательно. — Алина была больной, она родила тебе обузу! Пятеро! Ты представляешь? Ты — владелец компании, завидный жених! Кому ты нужен с этой толпой? Я спасала твое будущее!
— Спасала? — я подошел к ней вплотную. — Ты выкинула моих сыновей, как ненужных котят.
— Я оформила отказ! Юридически их нет! — она ткнула тростью в сторону дрожащих детей. — Убери их! Сдай в приют, я договорюсь, их примут без документов. Завтра же! Иначе я заблокирую твои счета, ты знаешь, контрольный пакет у меня!
Тимка вдруг подбежал ко мне и обхватил мою ногу.
— Дядя, не отдавай нас бабке! Она страшная! Мы будем тихо сидеть, мы даже кушать не будем просить!
Я положил руку на его вихрастую голову. Она была теплой. Живой.
— Вы не будете тихо сидеть, — сказал я, глядя в глаза матери. — Вы будете кричать, бегать и разносить этот дом. Потому что это ваш дом.
Я повернулся к матери.
— Вон.
— Что? — она задохнулась.
— Вон отсюда. И забудь дорогу сюда. Если ты еще раз приблизишься к моим детям, я уничтожу тебя. Я найду того директора интерната, я подниму все переводы, которыми ты откупалась. Я добьюсь, чтобы тебя осудили, мама. И поверь, там тебе не понравится.
— Ты не посмеешь... Я твоя мать...
— У меня нет матери. У меня есть только дети. Охрана!
Двое парней в форме появились в дверях через минуту.
— Выведите эту женщину. Навсегда.
Мать кричала что-то про неблагодарность и позор, пока ее под руки вели к выходу. Я слышал, как хлопнула дверь, и только тогда выдохнул.
В комнате повисла тишина. Ольга плакала, беззвучно, закрыв лицо руками. Дети жались к ней.
Я опустился на колено перед Тимкой.
— Ну что, боец? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Картошка еще осталась? А то я с утра не ел.
Мальчик недоверчиво посмотрел на меня, потом на братьев.
— Ты наш папа? — спросил он тихо.
— Да. Я ваш папа. Просто я очень долго был слепым.
— А ты нас больше не выгонишь?
— Никогда. Я теперь сам кого хочешь выгоню.
Я посмотрел на Ольгу.
— Спасибо, — сказал я. — Ты сделала то, что должна была сделать моя семья.
— Константин Андреевич, — всхлипнула она. — Что теперь будет? Она ведь не отстанет. Она опеку натравит, скажет, что я их украла...
Я встал и достал телефон.
— Алло, Виктор? Срочно приезжай. Да, с нотариусом. И начальника службы безопасности подними. Мне нужно оформить признание отцовства и временную опеку. Прямо сейчас. Сколько это стоит? Плевать.
Вечер опустился на дом, но впервые в нем не было темноты. Горели все лампы.
Мы сидели в гостиной, прямо на ковре. Дети, уже отмытые в моей огромной ванной, сидели в моих футболках, которые были им как платья, и с восторгом смотрели мультики на плазме во всю стену. Они ели заказанную пиццу — оказывается, они никогда ее не пробовали.
Ольга сидела в кресле, уставшая, с мокрыми волосами. Я налил ей чаю.
— Оставайся, — сказал я. — Я не справлюсь один. Я не знаю, как их укладывать, что им можно, чего нельзя.
— Я останусь, — кивнула она просто. — Как няня?
— Как человек, который спас мою жизнь. А там посмотрим.
Тимка подошел ко мне, держа в руке кусок пиццы. Он забрался ко мне на колени, пачкая соусом мою рубашку за триста долларов, и прижался щекой к груди.
— Ты добрый, — пробормотал он, засыпая.
Я обнял его. Впервые за годы пустота внутри меня начала заполняться. Я посмотрел на четверых его братьев, на Ольгу, на разбросанные по идеальному паркету игрушки, которые привез водитель.
Моя мать хотела идеальную картинку. Она получила одиночество. А я получил хаос. Громкий, грязный, пахнущий едой и пиццей хаос. И это было лучшее, что со мной случалось.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!