Дождь стучал по стеклу такси, растягивая огни ночного города в цветные полосы. Я смотрела на них, пытаясь унять дрожь в руках. Не от холода. От унизительного, липкого адреналина, который все еще гудел в жилах после встречи выпускников. В ушах звенел смех. Не общий, а конкретный — высокий, немного гнусавый смех Светки Ермолаевой, теперь Светланы Игоревны Воронцовой.
«Боже, Марин, ты не изменилась совсем! Все такая же… скромная. Я сразу тебя узнала! А помнишь, как ты на школьном конкурсе чтецов стихотворение забыла и простояла всю минуту, открыв рот, как рыба? Мы тогда с папой твой новый фотоаппарат японский от смеха уронили!»
Она говорила это громко, на весь ресторанный зал, где собрались наши некогда одноклассники. Рядом стоял ее муж, Игорь Воронцов — высокий, дорого одетый, с часами, которые стоили, вероятно, больше моей годовой зарплаты. Он снисходительно улыбался, поправляя манжет. А вокруг — лица. Взрослые, знакомые и не очень. Кто-то смущенно отводил глаза, кто-то поддакивал хихиканьем. Я стояла в своем простом черном платье, купленном на распродаже, с бокалом теплого сока (на алкоголь не хватило смелости), и чувствовала себя той самой пятнадцатилетней девочкой: нескладной, в нелепых очках, с вечно спутанными волосами, которую дразнили «ботаником» и «синим чулком».
В школе я была для Светки и ее компании живой игрушкой. Моя бедность (мама-одиночка, библиотекарша), мои пятерки по физике, моя неловкость в общении — все было поводом для колкостей. Они прятали мои тетради, кидали в рюкзак жвачки, а однажды приклеили на спину бумажку с надписью «Поцелуйте меня, я не заразная». Казалось, с окончанием школы этот кошмар закончился. Я вытянулась, научилась носить контактные линзы, нашла стиль. Получила два диплома, выучила английский и немецкий, пробилась в солидный коммерческий банк «Фиделити» на позицию ведущего кредитного аналитика. Я думала, что отстроила новую себя — уверенную, профессиональную, неуязвимую. А оказалось, достаточно одного ядовитого взгляда Светки, одного ее голоса, чтобы все эти годы рухнули как карточный домик, и я снова стала той затравленной Маринкой.
«И платье… милое, — продолжала Света, томно обводя меня взглядом. — Нашла, наверное, в каком-нибудь секонд-хенде? У меня такое же было, только от Диора, я его потом горничной отдала, оно мне за один вечер надоело».
Игорь хмыкнул. «Свет, не надо. Человек, может, старался». В его тоне была такая неподдельная, спокойная жестокость, что стало физически тошно.
И вот тогда, сквозь гул крови в висках, сквозь желание провалиться сквозь землю или выплеснуть ей в лицо этот теплый сок, во мне что-то щелкнуло. Не гнев. Не ярость. Пустота. Оглушительная, ледяная пустота. Я поставила бокал на ближайший столик, выпрямилась и посмотрела Свете прямо в глаза. Она ожидала слез, оправданий, смущенной улыбки. Я видела это по ее самодовольному выражению лица.
Я спросила тихо, но четко, так, что вокруг на секунду притихли:
— Это всё?
Она моргнула, растерянная. «Что?»
— Это всё, что ты хотела сказать? За пятнадцать лет? — мой голос не дрогнул. Он звучал чужим, ровным, почти скучающим.
Света открыла рот, но ничего не смогла выдавить. Игорь нахмурился, его снисходительная улыбка сползла. Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к выходу. Не побежала, как когда-то из школьного туалета, заливаясь слезами. Просто пошла. Спина была прямой. Но внутри все выгорело. Это была не победа. Это было капитуляция. Я сбежала. Снова.
«Куда едем?» — спросил таксист, выдержав паузу.
Я назвала адрес своего микроскопического, но своего, ипотечного жилья. Квартира показалась особенно убогой и пустой в эту ночь. Я скинула «милое» платье, свернула его в тугой комок и засунула в самый дальний угол шкафа, с мыслью завтра же выбросить. Приняла душ, скребя кожу, словно хотела смыть не только запах дешевого парфюма и ресторанной кухни, но и прилипший к ней стыд.
Но смыть не получалось. Он въелся. Я села на пол в гостиной, обхватив колени, и уставилась в темноту. В голове крутилась одна мысль: «Она выиграла. Снова. Она всегда будет выигрывать. Потому что у нее есть все: деньги, статус, муж-«генерал», как она его представила. А у меня есть только работа, которую она с презрением назвала бы «конторской крысой», и ипотека».
Слез не было. Была только холодная, рациональная ярость. И чувство абсолютной несправедливости мироустройства.
Утро не принесло облегчения. На работу я шла как на казнь. Мой отдел кредитного анализа в «Фиделити» занимался рассмотрением крупных заявок от бизнеса. Работа требовала ледяной головы, дотошности и полного отсутствия эмоций. Ирония была в том, что я была в этом мастером. Мои отчеты славились своей беспристрастностью и убийственной точностью. Я могла разнести в пух и прах бизнес-план, составленный маститым финансистом, указав на одну-единственную нестыковку в cash flow. Коллеги побаивались меня и уважали. Директор департамента, суровый Аркадий Львович, ценил мою «безжалостную эффективность». А внутри все еще жила та девочка, которую травили в школе.
Я заварила крепкий кофе, уставилась в монитор, пытаясь вникнуть в цифры нового проекта — расширение сети эко-маркетов. Но перед глазами все стояла ухмылка Игоря Воронцова.
И тут мой взгляд упал на папку, которую только что принес курьер. Свежая заявка на финансирование. Крупная. Очень крупная. От строительной компании «Воронцов и Партнеры». Заявка на кредитную линию для строительства жилого комплекса «Престиж-Хаус» в престижном пригороде.
Сердце пропустило удар, потом застучало с бешеной силой. Я медленно открыла папку. И увидела его. Игоря Воронцова. Генеральный директор. Фотография в углу первого листа — та же уверенная, холеная физиономия. Тот же пронизывающий взгляд.
Судьба, черт возьми, иногда обладает извращенным чувством юмора.
Первым порывом было отнести папку Аркадию Львовичу и попросить передать заявку другому аналитику. Сослаться на конфликт интересов. Но я замерла с папкой в руках. Конфликт интересов? Каких интересов? У меня не было интересов в компании Воронцова. У меня была личная, мелкая, грызущая обида. И банку до нее не было никакого дела.
А потом во мне заговорил тот самый холодный, аналитический ум, который и сделал меня ценным сотрудником. Я села. Открыла папку. И начала читать. Не как оскорбленная женщина, а как кредитный аналитик «Фиделити». Моя профессиональная ясность мысли, загнанная накануне в дальний угол, вернулась с тройной силой, сконцентрированная на этом документе.
И я увидела. Не с первого взгляда, конечно. Бизнес-план был составлен красиво, с глянцевыми графиками, оптимистичными прогнозами продаж, впечатляющими цифрами потенциальной прибыли. Но я копала глубже. Проверяла каждую ссылку, каждое обоснование. Сверила заявленную стоимость квадратного метра с реальными рыночными ценами на землю в том районе (завышена). Проанализировала смету строительных работ (раздута минимум на 15%, причем по статьям, которые легко «освоить»). Указанный в качестве ключевого подрядчик оказался фирмой-однодневкой, зарегистрированной полгода назад. План продаж был построен на предположении, что элитное жилье разлетится как горячие пирожки, хотя рынок уже показывал признаки насыщения. Риски были расписаны мелким шрифтом и сводились к классическим «форс-мажорам», без учета реальных проблем — возможного роста стоимости материалов, задержек с подключением коммуникаций, изменения законодательства.
Это была не заявка. Это была авантюра, прикрытая дорогой обложкой. Рассчитанная на то, чтобы ослепить банкиров размахом и уверенностью. И, судя по уровню проработки, Воронцов привык, что это срабатывает. Возможно, у него были связи. Возможно, он умел красиво говорить.
Но он не рассчитывал на меня.
Я провела за этим три дня. Ночью, дома, за своим ноутбуком, я рылась в базах данных, аналитических отчетах, искала информацию по фирмам-партнерам. Собирала досье. Не из мести. Из профессиональной одержимости. Каждый найденный изъян был не уколом Игорю, а еще одним кирпичиком в стене железной логики. Я готовила не просто отрицательное заключение. Я готовила разгром. Безупречный, безэмоциональный, тотальный.
Когда я принесла отчет Аркадию Львовичу, он просвистел сквозь зубы, листая страницы.
— Марина Викторовна, вы, как всегда, тщательны. На грани беспощадности. «Воронцов и Партнеры»… Слышал о них. Ребята амбициозные. Думали, они солиднее. Вы считаете, отклонить?
— Не просто отклонить, — сказала я спокойно. — Я считаю, что при текущих условиях проект представляет неприемлемый риск для банка. Однако…
— Однако?
— Однако если они готовы переработать бизнес-план, предоставить поручительства более надежных подрядчиков, заложить больший объем собственных средств и согласиться на повышенную процентную ставку с учетом выявленных рисков… тогда, возможно, диалог можно продолжить. С крайней осторожностью.
Аркадий Львович посмотрел на меня с интересом. Обычно я была категорична: «да» или «нет». Предложение продолжить диалог было не в моем стиле.
— Вы хотите провести переговоры?
— Если вы мне их поручите, — кивнула я. Внутри все замерло.
Он подумал, постучал пальцами по столу. — Поручаю. Но осторожно, Марина Викторовна. Эти… «новые русские» бывают обидчивы. Не давите слишком, но и слабины не давайте. Банк не благотворительность.
— Я понимаю, Аркадий Львович.
Переговоры были назначены на пятницу, в десять утра. В переговорной банка, за длинным полированным столом из красного дерева. Я надела свой лучший костюм — строгий, темно-синий, купленный на первую серьезную премию. Волосы убрала в тугой пучок. Макияж — минимальный, только чтобы подчеркнуть холодность взгляда. Я была не Мариной, бывшей одноклассницей. Я была Мариной Викторовной Соколовой, ведущим кредитным аналитиком «Фиделити».
Игорь Воронцов вошел с размахом. Не один, с финансовым директором — суетливым мужчиной в очках. Сам Игорь был в идеально сидящем костюме, от него пахло дорогим парфюмом и непоколебимой уверенностью. Увидев меня, он на секунду замер. В его глазах промелькнуло удивление, потом быстрая, как вычисление, оценка. Он узнал. Конечно, узнал. Но его лицо не дрогнуло. Профессиональная маска скользнула на место мгновенно.
— Игорь Александрович, — кивнула я, не подавая руки. — Прошу садиться. Я — Марина Викторовна Соколова, ведущий аналитик, буду вести сегодняшнюю встречу по вашей заявке.
Он сел, откинувшись на спинку кресла, демонстрируя расслабленность, которой не было. — Приятно снова видеть, Марина Викторовна. Мир тесен.
— Действительно, — безразлично ответила я, открывая папку. — Перейдем к делу. Банк рассмотрел вашу заявку. И у нас есть серьезные вопросы.
Дальше был час самого сконцентрированного, холодного и техничного разгрома в моей карьере. Я, не повышая голоса, оперируя цифрами, ссылаясь на рыночные данные, разобрала его бизнес-план по косточкам. Я указывала на каждую нестыковку, каждый завышенный показатель, каждый сомнительный контрагент. Его финансовый директор потел, лихорадочно листая бумаги, пытаясь парировать. Игорь сначала пытался сохранять надменное спокойствие, отшучивался, говорил об «интуиции рынка» и «особых условиях». Но под градом фактов его уверенность начала трещать. Он перестал откидываться на спинку кресла. Начал перебивать. В его голосе появились металлические нотки.
— Вы, я смотрю, подошли к вопросу… очень тщательно, — сказал он, когда я закончила разбор рисков.
— Это моя работа, Игорь Александрович.
— И каков же вердикт вашего банка? — в его тоне сквозила надежда, что, может, это просто жесткая игра перед согласием.
— При текущих условиях и представленных документах — вердикт отрицательный. Риски слишком велики.
Наступила тишина. Финансовый директор поник. Лицо Игоря стало каменным. Он вложил в этот проект многое, это было видно. Отказ от «Фиделити», с его репутацией, мог потянуть за собой отказы и от других банков.
— Понимаю, — скрипяще произнес он. — Жаль. Мы рассчитывали на более конструктивный подход.
— Конструктивный подход возможен, — сказала я, закрывая папку.
Оба мужчины взглянули на меня.
— Я упоминала о возможности диалога при изменении условий, — продолжила я. — Банк мог бы рассмотреть возможность предоставления кредита под более высокий процент, с требованием дополнительного обеспечения и при условии полной переработки бизнес-плана с учетом высказанных замечаний. И… при одном дополнительном условии.
Игорь насторожился. — Каком?
— Нефинансовом, — мои пальцы сомкнулись на ручке. Внутри все было ледяным и четким. — Личном.
Он медленно откинулся, изучая мое лицо. Понимание начало загораться в его глазах. Он все понял.
— Оставьте нас, пожалуйста, — не глядя, бросил он своему финансисту. Тот, смущенно пробормотав, собрал бумаги и выскользнул из переговорной.
Дверь закрылась. Мы остались одни. Гулкая тишина наполнила комнату.
— Личное условие? — тихо повторил Игорь. — Это о чем, Марина Викторовна? Или… Марина?
— Это о вашей жене, Игорь Александрович. О Светлане.
Он усмехнулся, но усмешка получилась кривой. — Я так и думал. Школьные обиды? Серьезно? Мы ведем дела на десятки миллионов, а вы…
— А я помню, как ваша жена на глазах у двадцати человек пыталась превратить меня в посмешище, — перебила я его, и мой голос впервые зазвучал не как у аналитика, а как у человека. Ровно, без дрожи. — И вы поддерживали ее. Не словом, а молчанием. Снисходительной улыбкой. Вы дали ей понять, что это допустимо. Что она может это делать. И она будет делать это снова и снова, с кем угодно, потому что ей сойдет с рук. Потому что у нее есть вы.
— Это детский лепет, — отмахнулся он, но в его глазах была тревога. Он видел, что я не шучу и не блефую.
— Возможно. Но это мое условие. Я не прошу денег. Не прошу уволить кого-то. Я не опускаюсь до ее уровня. Я требую одного: публичного извинения. От вашей жены. Пео мной. В том самом общем чате выпускников, где она так любит красоваться.
Он рассмеялся, но смех был нервным. — Вы с ума сошли? Света никогда…
— Она сделает это, если вы ей прикажете, — холодно констатировала я. — Потому что ваш проект, ваша репутация, ваши десятки миллионов для вас важнее ее минутного унижения. И она это понимает. Или вы хотите, чтобы мой отчет, с пометкой «высокий риск мошенничества», разошелся по всем крупным банкам города? Уверяю вас, я составлю его так, что даже ваши связи не помогут. Вы надолго застрянете в поисках финансирования.
Я видела, как он считает. Видела, как в его голове сталкиваются гордыня, злость и холодный расчет. Расчет победил. Всегда побеждает.
— А если она извинится? — спросил он, глядя куда-то мимо меня.
— Тогда мы начнем обсуждать новые условия кредита. Не идеальные для вас, но приемлемые. Банк получит свои гарантии, вы — свои деньги. И мы забудем этот разговор. Навсегда.
Он долго молчал. Потом кивнул, резко, одним движением подбородка.
— Хорошо. Она извинится. Сегодня же.
— Я буду ждать, — сказала я и встала, давая понять, что разговор окончен.
Он вышел, не прощаясь. Я осталась в переговорной, глядя на его пустой стул. Не было торжества. Не было радости. Была та же ледяная пустота, что и в ресторане. Только теперь она была отягощена горечью сделки, которую я только что заключила с самой собой.
Извинение пришло вечером. В общий чат «Наши 10-Б, с любовью!» пришло сообщение от Светланы Воронцовой. Без смайлов, без привычного пафоса.
«Всем привет. Хочу обратиться лично к Марине Соколовой. Марина, я хочу извиниться за свои слова на встрече. Они были глупыми, неуместными и обидными. Я вела себя недостойно. Прости меня, пожалуйста. Надеюсь, ты найдешь в себе силы принять мои извинения. @Марина Соколова».
В чате наступила мертвая тишина. Потом кто-то, пытаясь сгладить неловкость, скинул смешной стикер. Еще один написал: «Бывает, главное — мир». Но основное молчание было красноречивым. Все все поняли.
Я прочитала сообщение. Один раз. Два. Не ответила. Просто вышла из чата. Навсегда.
В понедельник я принесла Аркадию Львовичу пересмотренные условия для «Воронцова и Партнеры». Жесткие, но в рамках разумного. Он одобрил.
— Добились своего? — спросил он, подписывая бумаги.
— Добились условий, приемлемых для банка, — поправила я его.
Он хмыкнул, но не стал допытываться.
Кредит был одобрен. Проект запущен. Иногда я видела в деловых новостях упоминания о стройке «Престиж-Хаус». Игорь Воронцов улыбался с фотографий, пожимая руки чиновникам. Я никогда больше не сталкивалась с ним лично. Все коммуникации шли через его финансистов.
Я получила то, что хотела? Да. Публичное унижение Светки было сладким? В первый миг, когда я прочитала ее сообщение, в груди что-то едко кольнуло — давнее, детское чувство торжества. «Вот видишь! Вот видишь!» — кричало что-то внутри той самой школьной Маринки.
Но очень быстро это чувство угасло, оставив после себя странную, тягучую пустоту. Я выиграла битву, использовав их же оружие — власть, положение, холодный расчет. Я поставила Игоря перед выбором между его амбициями и гордыней жены, и он, как я и предсказывала, выбрал амбиции. Я заставила Светку съесть свои слова. Но, одержав эту победу, я не стала от этого счастливее. Не почувствовала себя исцеленной. Шрам от школьных лет никуда не делся. Он просто зарубцевался немного иначе.
Настоящая перемена случилась позже. Месяца через два. Я работала над другим проектом, сложным, интересным. И вдруг поймала себя на мысли, что когда я сейчас вспоминаю школу, на первый план выходят не насмешки Светки, а запах книг в библиотеке, где я пряталась, теплый голос моей учительницы литературы, говорившей: «У тебя острый ум, Марина, не закапывай его», первый успешно сданный сложный проект в банке, чувство, когда я сама, без чьей-либо помощи, внесла очередной платеж по ипотеке.
Светка и ее муж… они стали просто эпизодом. Неприятным, колючим, но эпизодом. Они больше не имели власти надо мной. Не потому что я их победила в их же игре. А потому что их игра меня больше не интересовала. Мое достоинство оказалось не в том, чтобы заставить их извиниться. Оно было во мне самой. В моей способности каждый день приходить на работу и делать ее блестяще. В моем умении сохранять лицо, когда тебя пытаются унизить. В простом вопросе «Это всё?», который обезоружил ее не потому, что был хитрым ходом, а потому, что был искренним. Мне действительно стало интересно: и это все, что она может за пятнадцать лет? Жалкие насмешки над платьем?
Я не простила их. Прощение — это слишком высокое и светлое чувство для такой истории. Я просто перестала тратить на них свою умственную и эмоциональную энергию. Они заняли в моей личной истории ту самую маленькую, пыльную полку, которую называют «прошлое».
Иногда, проходя мимо зеркала в холле банка, в своем строгом костюме, с планшетом в руках, я ловлю свое отражение. Вижу женщину с собранными волосами, внимательным взглядом, прямой спиной. И где-то глубоко в глазах этой женщины все еще живет та самая девочка в нелепых очках. Но теперь она не смотрит исподлобья. Она смотрит прямо. Без страха. Без злобы. С пониманием, что ее сила — не в том, чтобы мстить за прошлое. А в том, чтобы строить свое настоящее. Достойно. Не оглядываясь на тех, кто когда-то пытался это достоинство отнять.
И это, пожалуй, и есть самый главный ответ на тот давний, невысказанный вопрос. Да, Света. Это всё. Это всё, что у тебя было. А у меня… у меня есть все, что будет дальше.
