Официант выронил салфетку, и этот мягкий хлопок о паркет прозвучал для меня как выстрел в упор.
У папы на щеке еще горел невидимый след от моих духов — я поцеловала его утром, когда он грузил в багажник спиннинги.
Теперь, спустя пять часов, он сидел в трех метрах от меня, в ресторане на Патриарших.
Он аккуратно вытирал капельку соуса с губ женщины, которая носила точно такое же каре, как у меня. Тот же срез, тот же оттенок холодного блонда.
Воздух в зале стал густым, как клейстер. Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые учили меня кататься на велосипеде и чинили мои куклы, сейчас бережно накрыли узкую ладонь с ярко-красным маникюром.
На тумбочке в прихожей у мамы сейчас наверняка лежит список продуктов на неделю и пачка таблеток от давления. Она верила в «карельский клев». А здесь пахло трюфельным маслом и дорогим табаком, а не тиной и костром.
Я поднялась. Ноги казались чужими, будто я иду по дну бассейна. Подошла к их столику. Тень упала на их белоснежную скатерть.
— Клев сегодня просто феноменальный, не находишь, пап? — голос прозвучал ровно, только внутри что-то мелко дрожало, как сорванная струна.
Отец замер. Вилка в его руке звякнула о край тарелки из тонкого костяного фарфора. Этот звук — чистый, высокий — почему-то напомнил мне мамин смех.
Он поднял глаза. В них не было ужаса. Только бесконечная, смертельная усталость и секундная вспышка раздражения.
— Лена? Ты... что ты здесь делаешь? — он произнес это так, будто я была досадной помехой в хорошо отлаженном механизме.
Его спутница — назовем ее Кристиной, у них у всех сейчас такие имена — медленно отпила вино. В ее глазах было ленивое любопытство, как у сытой кошки.
— Знакомься, Кристина, это моя дочь, — сказал отец, и в его голосе прорезался тот самый сарказм, который всегда был нашим семейным оружием. — Она мастер портить сюрпризы.
— Сюрприз действительно удался. Маме передать, что ты поймал русалку, или ограничимся классическим «не клевало»?
— Лена, не делай сцен. Тебе уже не двенадцать. Иногда мужчине нужно просто дышать.
— Дышать? — я посмотрела на Кристину, рассматривающую свои идеальные ногти. — Так вот как теперь называется кислород. Моего года выпуска, кажется?
— А ты всегда была такой колючей? — вдруг подала голос Кристина. — Твой отец говорил, что ты понимающая.
Я наклонилась к ней так близко, что почувствовала аромат ее пудры. Дорогой.
— Я понимающая. Я понимаю, что это платье куплено на деньги, которые папа «откладывал на ремонт маминой кухни». И я очень понимаю, как быстро такие платья выходят из моды.
Отец резко встал, отодвинув стул со скрежетом.
— Хватит. Мы закончили. Лена, иди домой. Мы поговорим завтра.
Вечер следующего дня пропах речной тиной и триумфом. Папа вошел в квартиру, торжественно водрузив на стол пакет, в котором сиротливо плескались две форели.
Мама вспорхнула вокруг него. Она уже грела полотенце, уже наливала ему «боевые сто грамм», уже заглядывала в глаза, ища там отблески карельских озер.
— Садись, Леночка, — мама лучилась тихим счастьем. — Видишь, отец какой добытчик. Руки-то ледяные!
Я пододвинула стул. Скрежет металла о плитку прозвучал как начало судебного заседания.
— Да, пап, руки и правда как лед, — я пристально посмотрела на его запонки. Он забыл их снять, просто натянул сверху походный свитер. — В Карелии вроде потеплело. Или ты рыбачил в тени чьих-то очень густых ресниц?
Отец выпил рюмку, не поморщившись.
— Устал я. Ветер был встречный, лодку сносило. Едва справился.
— Верю. Встречный ветер на Патриарших — это стихия. Особенно если на крючке, что-то в шелковом платье.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как на сковороде лопается пузырек масла. Мама посмотрела на меня, потом на него. В её глазах на секунду мелькнула догадка, но она тут же, с пугающим усилием, затолкала её обратно.
— Каких столиках, Лена? — мама выдавила улыбку. — О чем ты?
Отец повернулся ко мне. Его взгляд стал жестким.
— Дочь хочет сказать, что я слишком стар для таких походов. И что мне пора перестать… дышать в полную силу. Верно, Леночка?
— Напротив, пап. Я восхищена. Рыбачить в ресторане, а потом заставлять маму чистить эту «добычу» — это требует выдержки. Ты, кстати, чешую с пиджака стряхнул? А то Кристины нынче такие хрупкие, могут и след оставить.
Мама выронила лопатку. Та со звоном упала на пол.
— Кто такая Кристина? — голос мамы стал тонким, как волосок.
Отец смотрел прямо на меня. В этом взгляде был немой договор: «Если ты сейчас договоришь, я разрушу всё. Не только свою жизнь, но и её».
— Кристина — это… новая порода рыбы, мам. Очень редкая. Водится там, где подают вино по цене твоей пенсии. Папа просто консультировал специалиста.
Я встала, не притронувшись к еде.
— Приятного аппетита. Форель, кстати, отличная. В «Азбуке вкуса» вчера был свежий завоз. Как раз к твоему возвращению с «берега».
Я вышла в коридор. За дверью кухни послышался приглушенный голос отца:
«Да не слушай ты её, мать, переутомилась девка, нервы…»
И тихий, смиренный ответ мамы: «Конечно, родной. Конечно. Видимо, она всё ещё не вышла из подросткового возраста?»
Я посмотрела на свои руки. Они были точной копией папиных. Та же линия жизни, те же длинные пальцы. В этом мире не было правды, была только тихая, привычная ложь, которая помогала всем нам спать по ночам.
А как бы вы поступили на моем месте: разрушили бы иллюзию матери ради «горькой правды» или стали бы соучастником лжи, чтобы сохранить ее хрупкий покой?🤔
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой кофе. ☺️