Всю дорогу от автобусной остановки до подъезда невестки Ангелина Петровна шла медленно, степенно, прижимая к груди старую сумку с потёртыми ручками и мысленно прокручивая будущий разговор, словно репетируя роль в пьесе, которую знала наизусть. Слова сами складывались в голове — острые, точные, с той безупречной справедливостью, которая бывает у людей, уверенных, что поступают правильно.
Она заранее представляла, как Нина откроет дверь: глаза потуплены, губы дрожат, виноватое лицо, будто школьница перед строгой учительницей. Как всегда, впрочем. За восемь лет совместной жизни с Егором Нина так и не научилась ни спорить, ни защищаться. Тихая, послушная, с вечно усталым выражением лица, она казалась созданной для того, чтобы слушать и соглашаться. Идеальная жена, как говорила Ангелина Петровна подругам, только вот хозяйка — не ахти. Варит без фантазии, убирать толком не умеет, пыль на полках видна даже в полумраке, а уж после родов и фигура поплыла. Но всё это мелочи, ведь главное — характер. Не перечит, не спорит, слушает и кивает.
Именно из-за этой покладистости, этой тихой, безропотной преданности, Ангелина Петровна четыре года назад без тени сомнений пришла к Нине с просьбой, которую, по её мнению, невозможно было не выполнить. Тогда всё навалилось разом: банк взвинтил ставки, проценты по кредиту выросли почти вдвое, а пенсия, и без того смехотворная, перестала хватать даже на лекарства.
Нина работала бухгалтером, приносила в дом приличные деньги — не роскошь, конечно, но стабильность. Вот Ангелина Петровна и сказала Егору: "Пусть Нина поможет немного, всего пятнадцать тысяч в месяц, пока я разберусь с этим кредитом. Год, ну максимум полтора". Сидели тогда втроём на кухне — Егор молчал, глядя в кружку, Нина слушала с опущенной головой, и когда настал момент ответа, просто кивнула. Без возражений, без вопросов, будто это само собой разумеется.
Год прошёл, потом второй, третий. Кредит Ангелина Петровна действительно закрыла, но отказываться от помощи не стала. К чему лишать себя удобства, к которому уже привыкла? Деньги ведь не пахнут — да и Нина, кажется, не бедствовала. Каждый месяц, пятнадцатого числа, перевод поступал точно, как часы. Ангелина Петровна строила планы, рассчитывала траты, знала, что в середине месяца будет пополнение. Покупала хорошие лекарства, позволяла себе санаторий — суставы, наконец, пролечила, как врачи советовали. Один раз даже холодильник новый приобрела — блестящий, с морозильной камерой снизу, совсем не то, что прежний, старый, шумный, с дверцей, которая держалась на честном слове.
Подруги во дворе, конечно, обсуждали. Особенно Мария Игоревна, вечно с ехидцей, сказала: "Помогает? Или ты просто приучила её содержать тебя?" Тогда Ангелина Петровна обиделась, неделю не здоровалась, потому что что за глупости? Какая, к чёрту, зависимость? Это помощь семье, естественное проявление уважения. Разве мать не имеет права рассчитывать на поддержку детей? Всё ведь по совести, по справедливости.
И всё бы шло своим чередом, если бы не странности последних месяцев. Нина стала какой-то другой: сдержанной, холодной, будто у неё внутри кто-то выключил свет. Встречала теперь без прежней суеты, улыбалась натянуто, отвечала коротко. Чай заварит — но уже без разговоров, без тех мелких заботливых движений, что раньше делали её общение таким уютным. Егор, как водится, отмалчивался, вечно где-то пропадал. А две недели назад обронил, будто между делом, что Нина уволилась.
Уволилась! Просто так, взяла и написала заявление. Без объяснений, без консультаций. На вопрос, зачем, Егор отмахнулся: "Мам, не твоё дело. У неё были причины". Какие такие причины? Какая женщина в здравом уме отказывается от стабильной работы, особенно с ребёнком на руках? Ангелина Петровна хотела было позвонить, но решила подождать. Всё равно скоро пятнадцатое — если перевод придёт, значит, всё в порядке.
Но пятнадцатого числа ничего не пришло. Ни смс, ни копейки. Она сначала не придала значения — ну мало ли, может, сбой. Подождала день, другой. На третий не выдержала, написала Нине короткое сообщение: "Не забыла?" Ответ пришёл спустя час — сухой, как выстрел, без приветствия, без объяснений: "Ангелина Петровна. Переводов больше не будет." Всё. Ни причины, ни извинений, ни даже попытки поговорить. Как будто всё, что связывало их эти годы — общие обеды, праздники, та тихая, обоюдная привычка к присутствию друг друга — вдруг оборвалось, оставив после себя ледяную пустоту.
Ангелина Петровна перечитала сообщение несколько раз, не веря глазам, словно надеясь, что буквы сами сложатся во что-то другое — в оправдание, в объяснение, в малейший намёк на человеческое слово.
Ангелина Петровна чувствовала, как внутри всё кипит, как будто кто-то невидимый, но очень живой, подбрасывает в грудь раскалённые угли, и они жгут изнутри, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть спокойно. Неблагодарная, думала она, всё внутри неё скрипело этим словом, как старые ржавые петли, — четыре года помогала, не жалела, тянула, а теперь просто взяла и отрезала, как ножом, не посоветовалась, не объяснила, не постыдилась. Наверное, вообразила, что теперь, без работы, может сидеть на шее у Егора, без забот, чай попивать, телевизор смотреть, а мать его пусть сама как-нибудь выкручивается, как хочет, как может. В голове крутились эти мысли, как затянутая пластинка, и каждая новая мысль делала боль только резче, как будто внутри её сердца кто-то нащупал старую рану и небрежно нажимал на неё пальцем.
Она не выдержала и позвонила Егору. Сын ответил не сразу — в трубке несколько секунд стояла тишина, а потом прозвучал его голос, уставший, хрипловатый, чужой. «Мам, я на работе. Что случилось?» — спросил он. «Егор, ты знаешь, что Нина перестала мне помогать?» — сказала она, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул, словно где-то под языком уже готовилось возмущение.
В ответ — пауза, слишком долгая, как между двумя вздохами. Потом короткое «знаю». Одно слово. «И ты не считаешь нужным со мной это обсудить?» — почти выкрикнула она, чувствуя, как от обиды у неё сжимается грудь. «Мам, это наше с Ниной решение, мы обо всём договорились». Эти слова ударили её сильнее любого крика. «Ваше решение?» — переспросила она, и голос её стал громче, тверже, резче. «То есть ты поддерживаешь эту её выходку?» — «Мам, это не выходка. У нас сейчас непростая ситуация. Нина больше не работает. Нам надо пересмотреть расходы».
«Зато у неё теперь куча свободного времени, — с горечью произнесла она, — сидит дома, ничего не делает, а мать пусть сама выкручивается». На том конце провода послышался короткий выдох и торопливое: «Да, мам, я не могу сейчас об этом говорить. У меня совещание через пять минут. Извини, поговорим позже». И он отключился. Просто отключился, оставив её одну с гулом в ушах, с дрожащими пальцами и чувством, будто земля под ногами стала липкой, как глина после дождя.
Она долго смотрела на телефон, не веря, что разговор действительно закончился, что сын вот так, холодно, равнодушно, встал на сторону жены, даже не попытавшись выслушать мать, не подумав, как ей теперь быть. Обидно, до слёз, до тошноты. Три дня Ангелина Петровна ждала, что Егор позвонит сам, объяснит, оправдает Нину, скажет хоть что-то, чтобы стало легче, но телефон молчал. Ни звонка, ни сообщения.
Тогда она решила действовать. Если уж не хотят говорить — заставит. Всё по порядку, спокойно, но твёрдо. Она достала из шкафа своё лучшее пальто, то самое, в котором обычно ходила в поликлинику или на праздники, поправила волосы перед зеркалом, взяла сумку, проверила, не забыла ли очки, и отправилась к невестке. Она выбрала время, когда Егор, по её расчётам, должен быть на работе. Так будет лучше — разговор получится честный, без посредников.
У подъезда пахло мокрым цементом и листьями, лифт, как назло, не работал, и она поднималась пешком, чувствуя, как сердце стучит в груди всё чаще, будто предупреждает о грядущей буре. Дверь открыли не сразу — сначала за ней стояла глухая тишина, потом едва слышные шаги, щелчок замка, и на пороге показалась Нина. В домашней одежде, бледная, будто выцветшая, волосы собраны в небрежный хвост, футболка растянутая, на лице ни грамма косметики. Казалось, она и сама удивлена визиту, но не настолько, чтобы скрывать раздражение. Увидев свекровь, не улыбнулась, не всплеснула руками, не сказала ничего приветливого, только коротко кивнула: «Здравствуйте, Ангелина Петровна. Здравствуй».
«Пустишь?» — спросила Ангелина Петровна, и в её голосе прозвучало не просьба, а утверждение. Нина колебалась мгновение, потом отступила в сторону. В прихожей пахло чистым бельём и чем-то хлебным, свежим, домашним. Ангелина Петровна сняла пальто, невестка молча взяла его, повесила на вешалку. Раньше она всегда суетилась: предлагала чай, помогала снять обувь, интересовалась, как здоровье, а теперь просто стояла, словно ждала чего-то неизбежного. «На кухню пройдём?» — предложила Ангелина Петровна, стараясь не выдать раздражения. «Конечно», — спокойно ответила Нина и пошла впереди.
В квартире было чисто, удивительно чисто — ни пылинки на мебели, ни игрушек под ногами. На журнальном столике аккуратной стопкой лежали бумаги, видимо, какие-то документы, рядом детская книжка с яркой обложкой. Кухня сияла порядком, только в раковине несколько немытых чашек. Ангелина Петровна отметила это с внутренним удовлетворением: значит, не совсем ещё опустила руки, не докатилась. Нина не стала ставить чайник, просто села за стол, сложив руки перед собой, и молча уставилась в окно.
«Ну?» — первой заговорила Ангелина Петровна. — «Ты хоть собираешься объясняться?» — «По какому поводу?» — подняла взгляд Нина, и в этом взгляде не было ни страха, ни вины, лишь усталость, тяжёлая, как свинец. — «Как по какому? Ты прекратила переводы, даже не предупредила по-человечески. Написала два слова и всё». — «Я предупредила», — тихо ответила Нина. — «И объяснила: переводов больше не будет».
«Почему?» — спросила Ангелина Петровна, и голос её дрогнул от гнева, хотя она изо всех сил старалась говорить спокойно. Нина глубоко вздохнула, на лице промелькнуло что-то неясное — то ли раздражение, то ли боль. «Потому что я не работаю. У нас теперь одна зарплата, на семью. Нам нужно на что-то жить самим». — «Ты не работаешь по собственной прихоти», — перебила её свекровь. — «Никто тебя не увольнял. Ты сама написала заявление». — «У меня были причины». — «Какие причины?» — резко спросила Ангелина Петровна, подаваясь вперёд. — «Что могло случиться такого страшного, что нельзя было потерпеть?»
Нина сжала губы, пальцы на столе побелели от напряжения. Когда заговорила, голос её был тихим, но твёрдым, без дрожи: «Ангелина Петровна, я не обязана перед вами отчитываться».
Ангелина Петровна почувствовала, как злость, густая и горячая, поднимается изнутри, распирает грудь, требует выхода, как пар, ищущий трещину в крышке старого чайника. Слова сами рвались наружу, обгоняя мысли, и она, почти не осознавая, что говорит, выпалила: «А четыре года сидеть у меня на шее — это, значит, ты обязана была, да?» — и сама удивилась, как резко и чуждо прозвучал её голос. Нина подняла на неё глаза, в которых не было ни страха, ни привычной мягкости, только усталость, такая глубокая, что, казалось, касаясь её взглядом, можно утонуть.
«Простите», — тихо произнесла она, но Ангелину Петровну это только ещё больше взбесило. «Да-да, именно так, — не унималась она, чувствуя, как внутри всё кипит, — четыре года я поддерживала вас с Егором, помогала, шла навстречу, когда вам было трудно, никогда не жалела, а теперь, как только ты работу бросила, сразу решила, что твои обязательства закончились!»
Нина молчала, сидела прямо, не отводя взгляда, словно пыталась рассмотреть свекровь, как под лупой, будто впервые видела её такой — живой, злой, колючей. В её взгляде было что-то от удивления ребёнка, впервые увидевшего, как падает небо. «Ангелина Петровна, — медленно произнесла она, будто взвешивая каждое слово, — я не понимаю, о чём вы говорите». — «О чём я? — вскрикнула та, и в голосе прорезалась хрипотца. — О том, что я всю жизнь отдала семье, вырастила Егора одна, без помощи, после того как его отец умер, тащила всё на себе, работала на двух работах, долги гасила, ночей не спала, чтобы он получил образование, стал человеком, чтобы ему было легче, чем мне. А когда вы поженились, я радовалась, думала — вот теперь-то сын не один, теперь у него есть опора, поддержка, жена, которая поймёт и поможет, а не будет сидеть сложа руки».
«Он счастлив», — тихо, но уверенно сказала Нина, глядя прямо в глаза свекрови. «Счастлив? — переспросила Ангелина Петровна, едва не захлебнувшись смехом. — Счастлив с женой, которая бросает работу и сидит дома? С женой, которая не хочет даже матери помочь? Это ты называешь счастьем?» — «Я помогала, четыре года, каждый месяц, без задержек, — спокойно ответила Нина, — семьсот двадцать тысяч рублей, если посчитать».
Ангелина Петровна резко дёрнула подбородком, как будто эти слова хлестнули её по лицу. Ей не нравилось, когда начинали считать вслух. Деньги, по её убеждению, вообще неприлично обсуждать. «Ты помогала, потому что это правильно, — холодно сказала она, — потому что так делают в нормальных семьях, когда старшее поколение нуждается в поддержке. А теперь, видимо, решила, что хватит, что мать пусть сама выкручивается».
Нина откинулась на спинку стула и, опустив глаза, тихо ответила: «Я решила, что мне нужно думать о своей семье. О муже. О дочери». — «А я что, не семья?» — резко спросила Ангелина Петровна. — «Я чужая, да?» Нина закрыла глаза на секунду, словно собираясь с силами, и когда снова посмотрела на свекровь, в её взгляде появилось что-то новое — твёрдое, непоколебимое. «Ангелина Петровна, я не хочу ссориться, — сказала она тихо, — но я не могу больше переводить вам деньги. У меня нет работы. Нам самим нужно на что-то жить».
«Тогда иди и работай!» — выкрикнула Ангелина Петровна, ударив ладонью по столу так, что чайная ложка звякнула о край чашки. — «Что мешает? Не хочешь на старую работу — найди новую! Но не сиди на шее у мужа и не отказывайся от своих обязательств!» — «Каких обязательств?» — голос Нины стал громче, чуть дрогнул, но в нём чувствовалось сдержанное достоинство. — «Я вам не должна». — «Должна!» — отрезала Ангелина Петровна, ощущая, как слова становятся всё тяжелее, как будто их выковывают прямо в воздухе. — «Я вырастила твоего мужа, я дала ему образование, профессию, воспитание, всё, что у него есть, он получил благодаря мне. И ты, пользуясь плодами моих трудов, имеешь наглость говорить, что ничего не должна?»
Нина резко встала из-за стола, и стул с тихим скрипом отодвинулся назад. Лицо её стало почти белым, губы побледнели, руки дрожали. «Ангелина Петровна, — сказала она ровно, — я думаю, вам пора уйти». — «Как — пора? — изумилась та, чувствуя, как изнутри холодеет, как будто на неё плеснули водой. — Мы ещё не закончили разговор». — «Закончили», — сказала Нина, не повышая голоса. — «Мне больше нечего вам сказать».
Ангелина Петровна медленно поднялась, выпрямилась, глядя на невестку сверху вниз — она действительно была выше Нины почти на голову, и теперь это казалось ей символом какого-то естественного, справедливого превосходства. «Ты хоть понимаешь, что делаешь? — произнесла она, глядя прямо в лицо молодой женщине. — Ты разрушаешь семью. Егор будет один тянуть всё, работать, надрываться, обеспечивать и вас, и ребёнка, а ты будешь сидеть дома, лежать на диване, жаловаться на усталость. Думаешь, он тебе спасибо скажет?»
«Егор в курсе всего, — спокойно ответила Нина. — Он поддерживает меня». — «Сейчас поддерживает, — с горькой усмешкой произнесла Ангелина Петровна, — а когда увидит, какая ты на самом деле — эгоистичная, неблагодарная, думаешь только о себе — вот тогда посмотрим, что он скажет. Я ведь всегда это видела, с самого начала, но молчала, не хотела сына расстраивать. А теперь вижу, что была права».
Нина стояла неподвижно, руки сжались в кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев, дыхание стало частым, прерывистым, будто она из последних сил держит себя в руках. В кухне повисла тишина — густая, вязкая, как туман, и в ней звенел лишь звук собственного сердца. Ангелина Петровна видела, что попала в цель, что каждое её слово больно, что под этой холодной выдержкой бьётся живая, острая рана. «Уходите», — наконец выдохнула Нина, тихо, почти шёпотом, но так твёрдо, что спорить стало невозможно.
«Я уйду, но запомни мои слова, — сказала Ангелина Петровна, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё уже клокотало от страха и злости, — Егор скоро поймёт, с кем связался». Она собиралась добавить ещё что-то, поставить ту самую финальную точку, от которой в груди полегчает, но не успела — Нина вдруг подняла голову, и в её голосе прозвучало что-то новое, резкое, будто сталь под кожей зазвенела: «Тогда что? — тихо, почти шёпотом, но с какой-то пугающей уверенностью произнесла она. — Тогда он меня бросит? Разведётся? Оставит с ребёнком одну?» Эти слова прозвучали так неожиданно, что Ангелина Петровна на мгновение растерялась, даже дыхание сбилось, а потом она поспешно замотала головой: «Я не это имела в виду, Нина, ты не так поняла, я просто...» — «Нет, давайте договорим», — перебила Нина и шагнула вперёд.
Ангелина Петровна непроизвольно попятилась, спина наткнулась на край кухонного стола. «Вы ведь именно это хотели сказать, правда?» — продолжала Нина, и теперь её голос был ровным, холодным, будто всё давно уже решено. — «Что я недостойна вашего сына, что он совершил ошибку, когда женился на мне». — «Нина, не надо так, — попыталась вставить Ангелина Петровна, — ты придумываешь». — «Восемь лет, — тихо, но отчётливо сказала Нина. — Восемь лет я слышу это. Не прямо, конечно, вы ведь умеете красиво прятать слова, заворачивать их в заботу, будто в обёртку. Егор, ты бы лучше супа поел, а не эти макароны. Нина, дорогая, ты не думала записаться в спортзал? После родов ведь полезно. Или вот: Егор так устаёт на работе, а дома у вас беспорядок, можно было бы почаще пылесосить. Это всё вы называли советами, да?»
«Я просто хотела помочь», — попыталась оправдаться Ангелина Петровна, чувствуя, как что-то поднимается в горле, мешая говорить. — «Помочь советом». — «Советом?» — Нина коротко усмехнулась, и в этой усмешке не было ни грамма улыбки. — «Нет. Вы хотели указать мне моё место. Хотели показать, что я всегда недостаточно хороша, что я должна стараться сильнее, быть лучше, быть идеальнее, чтобы заслужить право быть рядом с вашим сыном. И я старалась, — голос её дрогнул, но не ослаб, — я правда старалась».
Ангелина Петровна открыла рот, чтобы возразить, но Нина не дала ей и слова сказать. «Когда вы попросили помочь с кредитом, я согласилась сразу, — продолжала она, — даже не раздумывала. Пятнадцать тысяч в месяц — почти треть моей зарплаты тогда, но я подумала: конечно, это же мать Егора, наша семья, нужно помочь. Вы сказали, что это ненадолго, год, максимум полтора. Помните? А прошло четыре. Кредит вы закрыли через два года, я знаю, Егор рассказывал, но переводы шли и дальше, и дальше, и дальше».
Ангелина Петровна нахмурилась, пытаясь не показать смущения: «У меня ведь пенсия маленькая». — «У вас пенсия тридцать две тысячи, — спокойно ответила Нина, — плюс мои пятнадцать. Сорок семь тысяч на одного человека. Знаете, сколько оставалось у нас на троих — на меня, Егора и Юлю? Пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч на семью из трёх человек. Считаете это нормальным?» У Ангелины Петровны вдруг ослабли ноги, она села, не глядя на Нину, чувствуя, как мир слегка качается вокруг. Она никогда не считала, не думала об этом. Для неё всё было просто: сын хорошо зарабатывает, семья обеспечена, а помощь матери — дело святое.
«Но Егор же получает прилично», — тихо пробормотала она, как будто и сама уже не верила своим словам. — «Егор получал шестьдесят пять тысяч до вычета налогов, — ровно произнесла Нина, — пятьдесят пять после. А моя зарплата шла на аренду квартиры — сорок тысяч, и на ваши переводы — пятнадцать. У меня оставалось ноль. Ноль рублей на себя, на одежду, на косметику, на врачей, на всё остальное. Ноль».
«Почему же ты молчала?» — спросила Ангелина Петровна, и в её голосе впервые послышалась не злость, а растерянность, настоящая, без маски. — «Надо было сказать, что тебе тяжело». — «Я говорила», — выкрикнула Нина, и этот крик был как удар — звонкий, сдержанный, в нём чувствовались годы накопленной усталости. Она осеклась, сжала губы, перевела дыхание и продолжила уже спокойно, но в голосе звучала боль, прорывающаяся сквозь каждое слово. — «Я говорила три года назад, когда Юля заболела. Помните? Пневмония, больница, две недели. Я тогда взяла больничный, зарплату урезали, я просила вас подождать месяц с переводом. Всего один месяц».
Ангелина Петровна нахмурилась, пытаясь вспомнить. Смутно, как сквозь туман, всплыла та зима, звонок от Нины, что-то про больницу, про ребёнка, но подробностей она не удержала в памяти. «И что я ответила?» — выдавила она. — «Вы сказали, что у вас тоже трудности, что вам нужны лекарства, что пятнадцать тысяч — это не такие большие деньги», — сказала Нина, и её голос вдруг стал ледяным. — «И я нашла эти деньги. Занимала у коллег, потом отдавала три месяца. Помните?»
«Я не знала», — прошептала Ангелина Петровна, но Нина покачала головой. — «Вы не хотели знать. Вам было удобно думать, что я просто помогаю, что мне не тяжело, что это для меня мелочь, пустяк. Потому что если бы вы узнали правду, вам пришлось бы признать, что это не помощь, а жертва. А вам не нужны чужие жертвы, вам нужно чувство покоя, уверенность, что всё под контролем».
Ангелина Петровна отпрянула, как будто эти слова ударили её по лицу. «Ты никогда не жаловалась», — слабо произнесла она, — «никогда ничего не говорила». — «Потому что я боялась, — ответила Нина, шагнув ближе, и теперь в её глазах сверкал холодный, почти страшный свет, — я боялась, что вы настроите Егора против меня, скажете ему, какая я ленивая, неблагодарная, плохая жена, которая не хочет помогать его матери. И он поверит вам. Он ведь всегда верил вам, Ангелина Петровна. Всегда».
«Что значит “как всегда”?» — голос Ангелины Петровны прозвучал резче, чем она хотела, будто обороняясь, хотя ещё не понимала, от чего именно. Нина не ответила. Она стояла, отвернувшись к окну, и по тому, как подрагивали её плечи, было видно, что молчание это — не покой, а напряжение, будто в ней внутри натянута струна, готовая вот-вот лопнуть. Когда она заговорила снова, голос был тихим, ровным, но в этой тишине чувствовалась сила, тяжёлая и страшная, как у воды перед штормом. «Два года назад, — сказала она, — помните, вы приезжали на Новый год? Я тогда готовила три дня. Всё сама, с нуля — салаты, запечённое мясо, десерт с кремом. Хотела, чтобы вам понравилось, чтобы вы почувствовали, что я стараюсь. И вы сели за стол, попробовали салат и сказали: “Странный вкус. Нина, ты точно не перепутала продукты?”»
Ангелина Петровна машинально поморщилась. Да, что-то такое было, мелькнуло воспоминание — действительно, вкус салата оказался немного странным, не таким, как она привыкла. «Ну и что, — подумала она, — обычная мелочь, ничего такого». Егор тогда засмеялся, сказал: «Да ладно, мам, всё нормально». Но Нина продолжала говорить: «Я видела его лицо. Он засомневался. Подумал, что я и правда что-то перепутала. А я не перепутала. Я делала всё по рецепту, всё правильно, просто вам не понравилось. Но вы не сказали просто “не по вкусу”, вы усомнились во мне. В том, что я умею».
«Господи, ты из-за салата?» — вырвалось у Ангелины Петровны, и она тут же поняла, что сказала это напрасно. Нина резко обернулась, глаза сверкнули. «Не из-за салата. Из-за того, что так было всегда». Она говорила теперь быстро, сбивчиво, будто боялась, что, если замолчит хоть на секунду, не сможет закончить. «Каждый раз, когда вы приезжали, вы находили к чему придраться — к еде, к уборке, к тому, как я выгляжу, как расчёсано у меня волосы. И каждый раз Егор это слышал. И каждый раз в его голове откладывалось: моя жена недостаточно хороша. Я не говорила ничего плохого, — попыталась возразить Ангелина Петровна, — ты всё выдумываешь». — «Вы не говорили, — перебила Нина, — вы намекали. Вы умеете это. Так сказать, чтобы человек почувствовал себя ничтожеством, но обвинить вас было невозможно, потому что формально вы ведь ничего дурного не сказали. Просто невинное замечание, заботливое, почти ласковое».
Ангелина Петровна ощутила, как лицо наливается жаром. Нет, это несправедливо. Она ведь просто хотела, чтобы у сына всё было хорошо, чтобы жена старалась, держала дом в порядке, чтобы всё выглядело достойно. Разве это преступление — желать лучшего? Но Нина не останавливалась. «И всё равно я терпела, — продолжала она, — улыбалась, кивала, старалась не спорить, потому что любила Егора и не хотела разрушать его отношения с вами. Но знаете, что меня добило окончательно?»
«Что?» — еле слышно спросила Ангелина Петровна, хотя уже чувствовала, как в груди сжимается что-то неприятное, предчувствие новой волны. «Три месяца назад, — сказала Нина, — мой день рождения. Егор подарил мне серьги — серебряные, с маленькими прозрачными камнями. Я знаю, он долго выбирал их, откладывал деньги, даже отказался от премии, чтобы купить их мне. Я носила их каждый день, мне казалось, что они приносят счастье, что в них есть частичка его любви. И вот вы приехали через неделю. Увидели их и сказали: “Ой, какая красота. Нина, дай примерить”. Я дала. А вы посмотрели на себя в зеркало и сказали: “Знаешь, мне они больше идут. У меня тон кожи подходящий. А тебе они не очень, честно говоря”.»
Нина замолчала, но только на мгновение, будто собиралась с силами. «А потом вы сняли серьги, положили их в коробочку и сказали: “Нина, милая, ты же не против, если я их возьму? Всё равно тебе не носить. А у меня как раз юбилей скоро”. И я сказала: “Конечно, берите”, потому что не могла сказать “нет”. Не могла отказать свекрови. А Егор стоял рядом и молчал. Просто молчал».
Ангелина Петровна почувствовала, как пересыхает во рту. Она вспомнила те серьги — да, они действительно были хороши, лёгкие, искрящиеся, и ей правда показалось, что к её лицу они идут лучше. Но она же не собиралась их присваивать. Просто хотела надеть разок, к юбилею, ничего страшного. «Я ведь потом собиралась вернуть», — подумала она, но Нина уже продолжала: «Вы их не вернули. Вы надели их на свой праздник, а потом продали».
Ангелина Петровна резко подняла глаза: «Что?» — «Не отрицайте, — сказала Нина, — я видела объявление на сайте. Те самые серьги, с фотографией. Ваш номер телефона. Цена — восемь тысяч рублей. Егор покупал их за пятнадцать».
Слова упали в воздух, как камни. Ангелина Петровна открыла рот, но ничего не смогла сказать. Горло сжалось, в ушах звенело. Она действительно продала их. Тогда нужны были деньги — на лекарства, кажется, или на новый телефон, уже не помнила. Ей казалось, в этом нет ничего дурного: Нина ведь сама отдала серьги, не возражала. «Это же были мои серьги, — слабо подумала она, — она ведь сама сказала “берите”». Но вдруг стало ясно, что для Нины это не имело никакого значения.
И вот тогда я поняла, — голос Нины стал тише, почти беззвучен, словно она говорила не Ангелине Петровне, а самой себе, — что для вас я ничто, просто удобный источник денег и бесплатная рабочая сила, человек, которого можно похвалить, если он делает то, что нужно, и осадить, когда осмеливается проявить самостоятельность. Вы никогда не уважали меня, никогда не ценили, вы даже подарок от своего собственного сына превратили в товар, как будто любовь тоже можно продать по объявлению.
«Нина, я не думала…» — попыталась вставить Ангелина Петровна, но Нина перебила её резко, почти со злостью, сдерживая дрожь в голосе: «Вот именно. Вы не думали. Не думали, что эти серьги что-то значили для меня, что в них была память о человеке, который впервые за долгое время посмотрел на меня не как на удобного помощника, а как на женщину, достойную внимания. Не думали, каково мне было четыре года подряд отдавать вам треть зарплаты, живя на остатки. Не думали, как я себя чувствую после ваших замечаний — мелких, ядовитых, но неизменно точных, словно укол иглой под кожу. Вы вообще обо мне не думали. Я для вас просто приложение к Егору».
«Это неправда», — выдохнула Ангелина Петровна, но голос её дрогнул, потому что впервые в этих словах она услышала не бунт, а истину, от которой хотелось отвернуться. «Правда, — тихо, но уверенно ответила Нина, — и знаете, что самое страшное? Я тоже так думала. Я сама в это поверила. Что я недостойна, что всё время делаю недостаточно, что проблема во мне». Нина провела ладонями по лицу, будто стирая остатки старой, изнуряющей роли, глубоко вдохнула и, не глядя на свекровь, продолжила: «А потом я уволилась. И вы, наверное, решили, что это от лени, от слабости, что я просто не справилась. Но знаете, почему я ушла?»
Ангелина Петровна замерла, чувствуя, как внутри всё холодеет, как будто в комнате внезапно стало сквозить. «Потому что мой начальник три месяца домогался до меня, — сказала Нина ровно, почти без эмоций, — прижимал к стене, трогал, говорил, что если не соглашусь, он найдёт способ уволить. Я терпела, потому что боялась потерять работу, боялась, что без моей зарплаты мы не справимся, боялась, что Егор разочаруется во мне». Она говорила спокойно, но в этой спокойной интонации было нечто сильнее крика — боль, которая уже перестала быть острой и стала тяжёлой, застывшей, как лёд.
Ангелина Петровна сжала руки на коленях. «Господи…» — прошептала она, но Нина не слушала. «Однажды он зашёл слишком далеко. Попытался поцеловать. Я оттолкнула его. Он упал, ударился о стол и пригрозил, что подаст на меня в суд за нападение, если я не уволюсь сама. И я написала заявление. Пришла домой, рассказала Егору. Он был в ярости, хотел идти туда, разбираться, но я остановила его. Сказала: не надо. У него связи, деньги, адвокаты, а у нас — ничего. Я просто хотела всё закончить. И когда я вышла из того офиса в последний раз, я вдруг поняла, что больше не хочу терпеть. Ни унижения, ни страх, ни жалость. Ничего. Даже если это семья».
Наступила тишина. Часы на стене отсчитывали секунды громче обычного. Ангелина Петровна впервые за всё время не знала, что сказать. Мир, который она считала стабильным, надёжным, где всё ясно и по местам, вдруг треснул. «Нина, я не хотела…» — начала она, но Нина покачала головой. «Неважно, чего вы хотели, — сказала она, — важно, что вы делали». Она выпрямилась, подняла подбородок, и в этом движении было что-то новое — решительность, которой прежде не было. «И вот что я хочу сказать вам сейчас. Переводов больше не будет. Никогда. Ни пятнадцати тысяч, ни пятнадцати рублей. Это закончилось».
«Но как же я?» — едва выдохнула Ангелина Петровна, и голос её прозвучал неожиданно тихо, почти детски. «Не моя проблема», — ответила Нина без жестокости, просто констатируя факт. «У вас есть пенсия, вы здоровы, можете подрабатывать, можете экономить, как все. Я не обязана содержать вас». «Нина, пойми, мне правда нужны эти деньги», — попыталась возразить свекровь, но Нина покачала головой: «Нет, не нужны. Вы просто привыкли. Привыкли, что я даю, а я привыкла давать. Но больше не буду».
Ангелина Петровна чувствовала, как подступают слёзы, как тяжесть обиды стучит в горле. Всё это казалось несправедливым — она ведь не хотела зла, не желала унизить. Но слова Нины, ровные и холодные, не оставляли пространства для оправданий. «И ещё, — продолжала Нина, — больше никаких внезапных визитов. Если хотите приехать — звоните заранее, спрашивайте, удобно ли. Это наш дом, и я имею право решать, кто в нём появляется».
Ангелина Петровна вспыхнула: «Ты не можешь запретить мне видеться с сыном!» — «Я не запрещаю, — спокойно ответила Нина, — я прошу уважать наши границы. Егор может приезжать к вам когда угодно, может звать вас к нам, но только с моего согласия. Потому что я тоже живу здесь. Моё мнение тоже имеет значение».
«Егор никогда не согласится на это», — сказала Ангелина Петровна с уверенностью, которая в тот момент показалась ей последней опорой. Но Нина лишь тихо, устало произнесла: «Уже согласился».
Эти два слова, сказанные почти шёпотом, ударили сильнее крика. Ангелина Петровна замерла, будто не расслышала. «Мы говорили с ним вчера, — продолжила Нина, — всё обсудили. Он на моей стороне полностью».
«Не может быть», — прошептала свекровь. «Может, — ответила Нина. — Потому что я наконец рассказала ему всё. Про серьги. Про ваши замечания. Про то, как мне было тяжело эти четыре года. И знаете, что он сказал?» Ангелина Петровна молчала, не поднимая глаз. «Он сказал: “Прости, что я не заметил раньше. Прости, что не защитил тебя”. И он был прав. Он действительно не замечал. Потому что я молчала. Но теперь — молчать я больше не буду».
В этих последних словах не было ни гнева, ни мести. Только финальность — простая, как точка в конце предложения. Ангелина Петровна вдруг поняла, что привычный порядок, в котором она так уверенно жила, закончился.
Нина подошла к двери и, будто подводя невидимую черту между прошлым и настоящим, распахнула её настежь, пропуская холодный воздух, пропитанный запахом подъезда, где всегда пахло старым линолеумом и чем-то кислым, чужим. «Уходите, Ангелина Петровна», — сказала она тихо, но твёрдо, словно каждое слово было решением, которое внутри себя она вынашивала годами. «И в следующий раз, прежде чем прийти, позвоните».
Ангелина Петровна медленно встала, чувствуя, как ноги подгибаются, будто перестали слушаться, а голова налита свинцом. Она подошла к вешалке, неловко потянулась за пальто, рука дрожала, ткань цеплялась за пуговицы, не слушалась, будто сопротивлялась вместе с ней. «Нина… — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Я правда не хотела». Нина чуть кивнула, даже не глядя в её сторону. «Знаю. Но это не отменяет того, что произошло».
Ангелина Петровна, чувствуя, что подкашиваются ноги, вышла на лестничную площадку, и лишь там, повернувшись, увидела Нину — стоящую в дверях, бледную, с покрасневшими от слёз глазами, но с выпрямленной спиной, в которой была какая-то новая, незнакомая сила. «Я надеюсь, — сказала она тихо, почти устало, — что когда-нибудь мы сможем говорить друг с другом по-настоящему, как семья. Но для этого нужно одно — чтобы вы начали уважать меня». Потом дверь мягко, почти без звука, закрылась, и этот щелчок, короткий и сухой, показался Ангелине Петровне громче выстрела.
Она спускалась по лестнице медленно, хватаясь за холодные металлические перила, и каждый шаг отзывался глухим стуком в висках. Перед глазами всё плыло, ступени казались бесконечными, будто дом вырос в высоту, чтобы дольше не выпускать её наружу. В ушах звенело, слова Нины перекатывались в голове, как камни в пустой банке: «Никогда не уважали… никогда не ценили…». Она вышла на улицу, где дул пронизывающий ветер, и он, словно ледяная вода, хлестнул по лицу, немного отрезвив, заставив втянуть воздух до боли в лёгких.
Остановка была совсем рядом, но идти к ней сразу не хотелось. Она опустилась на холодную железную скамейку у подъезда, достала из сумки мятый платок, промокнула глаза, стараясь не расплакаться по-настоящему. Мысли путались, бились одна о другую. Неужели всё это правда? Неужели она действительно была такой — слепой, самоуверенной, бесчувственной? Она пыталась вспомнить всё, о чём говорила Нина: тот самый салат на Новый год, когда она лишь заметила «странный вкус», не думая, что этим могла обидеть; те серьги, что действительно ей шли — ну ведь правда же, шли лучше! — но зачем, зачем нужно было говорить это вслух? Да, она это сказала, вспомнила теперь ясно, будто кто-то включил в памяти старую плёнку. И все эти замечания — про готовку, про порядок, про причёску — они ведь звучали естественно, как будто были просто добрым советом, заботой, желанием помочь.
Господи, она ведь правда думала, что делает лучше. Казалось, любая мать на её месте вела бы себя так же: давала советы, подсказывала, как правильно, как удобно, как принято. Разве это плохо? Разве плохо хотеть, чтобы у сына всё было в порядке, чтобы жена выглядела достойно, умела держать дом? Но теперь, вспоминая слова Нины, всё это вдруг показалось не заботой, а мелочным контролем, удушливым и безжалостным. И когда она мысленно произнесла это слово — «удушливым» — ей стало по-настоящему страшно, потому что, может быть, именно так Нина и жила всё это время — будто под стеклянным колпаком, под её дыханием, под её взглядом.
А потом пришла мысль, тяжёлая, как камень: переводы. Семьсот двадцать тысяч рублей за четыре года. Она никогда не считала, честно, просто не задумывалась. Пятнадцать тысяч в месяц казались обычной суммой, не такой уж большой, просто помощью, но теперь, когда цифра сложилась в уме в нечто целое, ощутимое, это вдруг стало похоже на обвинение. Семьсот двадцать тысяч, и за эти деньги — ни благодарности, ни тепла, ни понимания. И история с работой, с начальником… Она зажала платок в кулаке, чувствуя, как дрожит рука. Нина прошла через такое, и она, мать её мужа, даже не спросила, не поинтересовалась, почему та ушла с работы, просто обвинила в капризности, в нежелании трудиться.
Телефон завибрировал в сумке, резкий звук словно разрезал вязкий поток мыслей. Она достала его и увидела сообщение от Егора. «Мам. Нина рассказала, что ты приезжала. Нам нужно поговорить. Приеду вечером». Она перечитала сообщение несколько раз. Странно. Даже не «привет», не смайлик, не сердечко — ничего. Только это сухое «нам нужно поговорить». Как будто она — школьница, вызванная к директору, как будто провинилась. В груди неприятно кольнуло. Егор никогда не писал так.
Ангелина Петровна медленно поднялась со скамейки, сжала платок в кулаке и пошла к остановке. Дорога домой показалась долгой, в автобусе она смотрела в окно, но не видела ничего — ни домов, ни людей, ни света. Всё было размазанным, неважным, как фон для её мыслей. К вечеру она всё же собралась, накрыла стол: чайник, печенье, бутерброды — как в детстве, когда сын приходил с улицы, уставший, голодный, и она встречала его теплом кухни.
Егор приехал ровно в восемь. Он вошёл тихо, снял куртку, сел за стол. Чай остывал, печенье лежало нетронутым. «Мам, — начал он, устало потирая переносицу, — зачем ты приезжала к Нине?» Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. «Я хотела поговорить, узнать, что происходит». — «Поговорить? — он поднял взгляд, в котором мелькнуло раздражение. — Нина сказала, что ты устроила скандал». — «Я не устраивала скандал, просто хотела понять, почему она прекратила переводы».
Егор вздохнул, лицо его потемнело. «Мам, мы с Ниной всё обсудили. Я думал, ты поймёшь». — «Я бы поняла, если бы вы объяснили нормально», — выдохнула она, чувствуя, что голос дрожит. — «Они просто отрезали без предупреждения». — «Нина тебе написала», — сказал он тихо. — «Два слова в сообщении — это не предупреждение», — возразила она. — «А сколько слов тебе нужно было? Целое сочинение?» — Голос Егора стал жёстче, и от этой жёсткости у неё защемило сердце. — «Объяснительная записка?»
Она опустила глаза. Никогда ещё он не говорил с ней таким тоном — холодным, почти чужим. «Мам, — продолжил он, — я всю дорогу думал, как начать разговор, и понял, что лучше прямо. Нина рассказала мне всё. Про серьги. Про твои замечания. Про то, как ей было тяжело все эти годы». Он говорил спокойно, без упрёка, но в этих спокойных словах было больше обвинения, чем если бы он кричал.
«Егор, я не хотела её обидеть», — прошептала она. — «Но обижала постоянно, — перебил он тихо. — И я этого не видел. Не замечал. Потому что привык».
Егор смотрел прямо на мать, и в его взгляде не было ни злости, ни жалости — только усталость, та самая, которая рождается не от одной ссоры, а от долгих лет недосказанностей и накопленной вины, которую уже невозможно разобрать, кому она принадлежит. «Привык, что ты всегда так себя ведёшь, — сказал он медленно, как будто подбирая слова, боясь, что каждое из них станет острее ножа. — С язвительными замечаниями, с советами, которых никто не просил». Ангелина Петровна вспыхнула, прижала ладонь к груди, будто защищаясь. «Я просто хотела помочь», — сказала она слабо, почти умоляюще, и вдруг поняла, что это «просто» звучит фальшиво, словно оправдание, которое уже не верит само в себя.
«Помочь?» — Егор наклонился вперёд, локти на столе, голос стал низким, тяжёлым. — «Мам, ты отобрала у жены подарок, который я ей купил. Подарок на день рождения. И продала его. Это помощь?» Ангелина Петровна вздрогнула, губы задрожали. «Она сама отдала, — выдохнула она, — потому что боялась отказать». — «Потому что ты за восемь лет приучила её, — голос Егора поднялся, — что тебе нельзя сказать "нет", что она должна быть удобной, послушной, бесконфликтной». Он говорил быстро, и каждое слово било в сердце матери, будто молоток по стеклу, а она только качала головой, всё ещё не веря, что этот голос принадлежит её сыну, тому самому мальчику, которого она когда-то держала на руках, прикладывала к себе, согревала в холодные зимы. «И она была такой, — добавил он, — а ты пользовалась этим».
Слёзы выступили у неё на глазах, стекали по щекам горячими, бессмысленными дорожками. «Егор, — прошептала она, — я твоя мать». Он кивнул, и в этом кивке не было ни покорности, ни примирения — только признание факта, лишённое эмоций. «Я знаю. И я тебя люблю. Но это не даёт тебе права так обращаться с моей женой». — «Я не обращалась плохо, я просто...» — «Мам, хватит». Он ударил ладонью по столу, чашки звякнули, чай пролился, и Ангелина Петровна отпрянула, будто от пощёчины. «Хватит оправдываться. Хватит делать вид, что ты ничего не понимаешь. Ты умная женщина. Ты прекрасно знала, что делаешь». — «Нет…» — «Да. Знала».
Он говорил теперь спокойно, страшно спокойно, будто выговаривал правду, накопленную за годы. «Каждый раз, когда ты говорила Нине что-то неприятное, ты знала, что это её заденет. Каждый раз, когда брала у неё деньги, ты знала, что ей тяжело. Но тебе было удобно не думать об этом». Потом он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, вздохнул глубоко, и тишина между ними вдруг стала невыносимой, почти осязаемой.
«Мам, — сказал он наконец, — я сейчас скажу то, что должен был сказать давно. Переводов больше не будет. Никогда. Нина не работает, и мы не можем себе этого позволить. И даже когда она найдёт новую работу, переводов всё равно не будет». У Ангелины Петровны задрожали руки. «Но как же я?» — тихо спросила она, и в голосе её звучало что-то детское, беззащитное. — «У тебя есть пенсия, — ответил Егор спокойно. — Тридцать две тысячи. Это нормальная сумма для одного человека. Если тебе не хватает — ищи подработку или трать меньше». — «Егор, я твоя мать, я вырастила тебя одна…» — «Знаю, — перебил он, — и я благодарен. Но это не значит, что я обязан содержать тебя всю жизнь. Я помог тебе с кредитом. Мы два года переводили деньги. Этого достаточно».
Она смотрела на него широко открытыми глазами, будто не понимала смысла слов. «Достаточно?» — повторила она глухо. — «Значит, я теперь не нужна? Использовали и выбросили?» — «Мам, — Егор устало провёл рукой по лицу, — не надо драмы. Никто тебя не выбрасывает. Ты моя мать, и я всегда буду рядом. Но у меня теперь своя семья, жена, дочь, и они — мой приоритет». Он произнёс это спокойно, но в каждом слове ощущалась твёрдость решения, которое уже не оспоришь.
«А я?» — спросила она шёпотом. — «А ты — взрослый человек, который должен отвечать за свою жизнь». В комнате повисла густая, глухая тишина. Часы на стене тикали слишком громко, чайник шипел на плите, но всё это звучало, как будто издалека. Ангелина Петровна поднялась, подошла к окну, и, глядя на темнеющий двор, где зажигались окна в соседних домах, сказала медленно: «Значит, всё. Я больше не нужна».
«Мам, опять ты за своё?» — вздохнул Егор, но она не слушала. «Нет, я поняла. Я поняла всё прекрасно. Пока я была полезна — я была нужна. А теперь можно и забыть». — «Господи, мам, — Егор поднялся, — ты слышишь себя? Я не говорю, что ты не нужна. Я говорю, что нужно изменить формат общения, чтобы всем было комфортно». — «Комфортно, Нине? — резко обернулась она. — Ты хотел сказать — Нине?» — «Да, — не отводя взгляда, ответил он. — Комфортно Нине. Потому что она восемь лет терпела дискомфорт ради меня. И теперь она заслужила, чтобы хоть кто-то подумал о ней».
Он подошёл к вешалке, взял куртку. «Мам, я надеюсь, ты всё обдумаешь и поймёшь, что мы правы. А пока нам нужна пауза». — «Пауза?» — повторила она. — «Да, месяц. Мы не будем общаться месяц, чтобы все успокоились. Ты подумала. Мы тоже». — «Ты серьёзен?» — её голос дрогнул, стал почти беззвучным.
«Абсолютно», — ответил он твёрдо, будто ставя последнюю точку в разговоре, который уже невозможно продолжить. Егор подошёл к двери, натянул куртку, обернулся. «Через месяц позвоню. Поговорим спокойно. Может быть, сможем начать всё с чистого листа». Его голос был ровным, без тени раздражения, но в этой ровности слышалось не примирение — дистанция. «А если я не хочу ждать месяц?» — спросила она, шагнув ближе, как будто одно только расстояние между ними было причиной беды. Он посмотрел на неё долго, внимательно, тем тяжёлым, вымотанным взглядом человека, которому нечего добавить. «Тогда придётся ждать дольше». Дверь закрылась тихо, без хлопка, но звук этот эхом разнёсся по всей квартире, будто щёлкнул замок не в двери, а в самом сердце.
Три месяца прошли как в вязком, туманном сне. Время растянулось, потеряло очертания, дни сливались с ночами, и каждый новый рассвет не приносил ничего, кроме пустоты. Егор не звонил. Нина тоже. Телефон молчал с упрямством, похожим на равнодушие, и когда Ангелина Петровна не выдерживала, набирала номер сама, гудки длились вечно, пока не обрывались коротким сигналом отказа. Иногда он отвечал сообщениями — коротко, почти холодно: «Мам, я на работе» или «Мам, не сейчас». И эти скупые слова, без привычных мягких смайликов и ласковых интонаций, звучали, как приговор.
Она думала, что не выдержит этой тишины, что просто растворится в ней, исчезнет, как старое письмо, забытое в ящике, но день за днём, ночь за ночью продолжала жить — упрямо, машинально, с тем внутренним ритмом, что помогает человеку пережить даже собственный позор. И впервые за много лет она начала по-настоящему думать. Не оправдываться, не искать виноватых, а думать — о себе, о словах, о взглядах, о тех мелочах, что складываются в характер, а потом — в судьбу.
Она вспоминала, как однажды Нина испекла пирог — старалась, суетилась, улыбалась, подавая его на стол, а она, не взглянув толком, сказала равнодушно: «Немного суховат». Тогда ей показалось, что это просто замечание, безобидная оценка, но теперь, спустя время, она поняла — это был укол. Маленький, незаметный, но болезненный. Таких уколов было бесчисленно много: когда Нина показывала фотографии с моря, а она замечала, что купальник стоило бы выбрать поскромнее; когда невестка рассказывала о повышении, а Ангелина Петровна, не желая признавать радость, холодно произносила: «Ну, посмотрим, справишься ли». Всё это тогда казалось мелочами, ведь она же не кричала, не обижала, не унижала — просто говорила «по-доброму». Но если сложить все эти «по-доброму» за восемь лет, получится горечь, растянутая на целую жизнь.
А серьги… Господи, как она могла? Забрать подарок, который сын купил жене, и продать — ради какой-то сиюминутной выгоды, ради пустяка. Даже если Нина согласилась, вежливо улыбаясь, ведь было видно, что ей неловко, — надо было отказаться, настоять, сказать: «Нет, это твоё». Но тогда ей казалось, что она имеет право. Мать же. Старшая. Опытная. «Я лучше знаю». Эти слова звучали внутри неё десятилетиями, как оправдание и как заклятие.
Теперь, оставшись в тишине, она поняла, что всё это — гордость, маскирующая страх остаться ненужной. Она жила как будто на сцене, где нужно играть роль сильной, всё понимающей женщины, и так привыкла к этому образу, что забыла, кто она на самом деле. Оказалось, что пенсии вполне хватает. Если не покупать ерунду, не сорить деньгами, если просто жить — скромно, спокойно — то тридцать две тысячи превращаются в вполне достаточную сумму. Она впервые за годы считала свои расходы, готовила себе еду без спешки, стирала аккуратно, смотрела старые фотографии и училась быть одной.
На четвёртый месяц, проснувшись в серое утро, когда дождь медленно стекал по окну, она вдруг набрала номер Егора. Гудки были долгими, тягучими, и она уже почти хотела нажать «отбой», когда услышала его голос. «Мам?» — спросил он настороженно. «Егор, можно мне приехать?» — сказала она, чувствуя, как дрожит голос. Наступила пауза. Долгая, неловкая. «Зачем?» — коротко. «Поговорить. Спокойно, по-взрослому». Ещё одна пауза. Дольше. Потом — ровно: «Хорошо. Приезжай в субботу. В три часа».
Всю неделю она готовилась, как к экзамену. Купила скромный букет гербер — тех, что любила Нина, — и игрушку для внучки, маленького плюшевого медведя с кривоватой улыбкой. Сердце стучало, когда она стояла перед их дверью, держа в руках цветы. Дверь открыл Егор. Молча взял пальто, отступил, пропуская её внутрь. На кухне, при свете мягкой лампы, сидела Нина. Перед ней лежали какие-то бумаги, возможно, счета или документы, и она подняла голову, увидев свекровь.
«Здравствуйте, Ангелина Петровна», — сказала она спокойно, почти официально, но в голосе не было злости. «Здравствуй, Нина», — ответила та, протягивая букет. Невестка взяла цветы, кивнула, поставила их в вазу. Они сели за стол, напротив друг друга, и воздух между ними был плотным, как перед грозой. Ангелина Петровна держала руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.
«Я хотела… хотела извиниться. Перед вами обоими», — произнесла она тихо, словно боясь, что слова не выдержат собственного веса. Егор и Нина переглянулись. «За что именно?» — спросил сын спокойно. «За всё», — ответила она и подняла глаза. — «За то, что не уважала тебя, Нина. За слова, за замечания, за серьги, за то, что пользовалась твоей добротой и принимала её как должное. За то, что не ценила».
Нина молчала, глядя на стол, пальцы её чуть дрожали. «Я много думала эти месяцы, — продолжала Ангелина Петровна, — вспоминала всё и поняла, что была неправа. Очень неправа». — «Что именно ты поняла?» — тихо спросила Нина. Ангелина Петровна вздохнула. «Что я обращалась с тобой не как с человеком, а как с приложением к Егору. Как с кем-то, кто должен мне что-то. А ты не должна. Никогда не должна была».
Она сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло, но продолжила: «Ты помогала мне четыре года, отдавала треть своей зарплаты, терпела мои уколы, и я воспринимала это как норму. Думала, что заслужила эту помощь только потому, что я мать Егора». Она говорила тихо, но каждое слово звучало, как признание, как освобождение от того, что так долго душило изнутри.
— И теперь ты думаешь иначе? — тихо спросил Егор, не отводя взгляда от матери.
— Да, — ответила она после короткой паузы, в которой будто собрались все её прошедшие месяцы одиночества, размышлений и покаяния. — Теперь я понимаю, что ты ничего мне не должна была, Нина. Ты помогала, потому что добрая, потому что у тебя такое сердце. А я этим пользовалась, принимала это как должное, как нечто естественное.
Нина опустила глаза, словно не знала, куда деть взгляд, и только пальцы её едва заметно дрогнули, поглаживая край стола.
— Я не жду, что вы меня простите сразу, — продолжила Ангелина Петровна, чувствуя, как слова вырываются тяжело, с трудом, но уже не останавливаются. — Я просто хочу, чтобы вы знали: я поняла. И больше так не будет. Если… если вы дадите мне шанс.
Повисла густая тишина, такая, в которой слышно, как тикают часы и как будто стучит сердце каждого из троих. Нина медленно перевела взгляд на документы перед собой, делая вид, что читает, хотя глаза давно уже ничего не различали. Егор смотрел на жену, ожидая её реакции, а Ангелина Петровна сидела напротив, неловко, с опущенными плечами, и впервые за всю жизнь не чувствовала за собой власти — ни материнской, ни моральной, ни возрастной. Только вину.
— Ангелина Петровна, — заговорила наконец Нина, и голос её прозвучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась усталость. — Спасибо за извинение. Мне правда было важно это услышать. Но… мне нужно время. Время, чтобы поверить, что это не просто слова, что вы действительно изменились.
— Я понимаю, — кивнула Ангелина Петровна, и в её голосе не было ни раздражения, ни обиды, только тихое согласие.
— И границы остаются, — продолжила Нина, глядя прямо. — Никаких незапланированных визитов, никаких денег, никаких советов, если мы их не просим.
— Согласна, — произнесла она просто, без попытки оправдаться.
Нина посмотрела на Егора, тот едва заметно кивнул.
— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Тогда попробуем. Медленно, по чуть-чуть.
Ангелина Петровна выдохнула, впервые за четыре месяца чувствуя, как возвращается воздух в грудь, будто тяжёлый камень, лежавший всё это время на сердце, сдвинулся хоть немного.
— Спасибо, — прошептала она.
— Юля будет через полчаса, — сказал Егор, бросив взгляд на часы. — Из садика. Хочешь подождать?
— Можно? — спросила она несмело.
— Можно, — ответил сын, и в этом коротком слове было больше тепла, чем во всех их разговорах за прошедший год.
Прошёл ещё год — медленный, непростой, но по-своему светлый. Ангелина Петровна училась молчать, когда хотелось вставить совет. Училась спрашивать разрешения, прежде чем приехать, и сдерживаться, когда внутренний голос требовал «переучить» молодых. Училась слушать, не перебивая, училась принимать — не контролируя. Ей было трудно, потому что она всю жизнь привыкла быть центром семьи, решать, направлять, но теперь она училась просто быть рядом.
Нина устроилась на новую работу — удалённую, спокойную, где не было ни давления, ни страха. Зарплата была скромнее прежней, но в её голосе появилась уверенность, а в движениях — лёгкость. Егор стал спокойнее, внимательнее, и даже Юля, чувствуя, что взрослые перестали ссориться, снова смеялась часто и звонко. Они встречались раз в месяц: иногда Ангелина Петровна приезжала к ним на чай, иногда они приводили Юлю к ней. Разговоры были осторожные, аккуратные, словно шаги по тонкому льду, но напряжение исчезло, и вместо него появилось что-то новое — уважение, ещё хрупкое, но живое.
Однажды поздней осенью, когда небо уже несколько дней висело серым потолком, а в воздухе чувствовался запах снега, телефон Ангелины Петровны зазвонил. На экране высветилось имя Нины.
— Алло, — ответила она, чувствуя, как учащается пульс.
— Ангелина Петровна, здравствуйте. У нас в субботу небольшой праздник. Юле пять лет. Хотим отметить дома, в узком кругу. Приедете?
— Конечно, — сказала она, едва сдерживая дрожь. — Спасибо, что пригласили.
На празднике она сидела тихо, старалась не мешать, играла с внучкой, помогала накрывать на стол, а когда Нина подала торт, испечённый своими руками, Ангелина Петровна попробовала кусочек и сказала просто, без притворной важности:
— Очень вкусно, Нина. Просто вкусно.
И увидела, как на лице невестки появилась улыбка — настоящая, мягкая, не натянутая, не вежливая, а живая. В ту секунду ей показалось, что всё не зря, что этот долгий путь молчания, признаний и ошибок наконец начинает давать плоды.
Вечером, когда Юля уже уснула, а Егор вышел вынести мусор, они остались на кухне вдвоём. Нина, складывая грязные тарелки в посудомоечную машину, сказала негромко:
— Знаете, мне приятно, что вы пришли.
— Мне тоже приятно, что вы меня позвали, — ответила Ангелина Петровна. — И я вижу, что вы стараетесь. Это… это важно.
Она кивнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на благодарность.
— Я хочу быть хорошей бабушкой для Юли. И хорошей свекровью для тебя.
Нина выпрямилась, вытерла руки полотенцем, посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, будто пытаясь прочесть не слова, а то, что стоит за ними.
— Тогда, — сказала она наконец, — у нас есть шанс. Шанс построить нормальные отношения. Здоровые.
— Я очень этого хочу, — тихо сказала Ангелина Петровна.
— Я тоже.
Нина протянула руку, и Ангелина Петровна взяла её. Они пожали руки крепко, по-взрослому, без показной нежности, но с тем внутренним теплом, которое не требует слов. Путь впереди был долгий, потому что доверие не возвращается за один день, но в тот вечер, стоя на кухне, держа друг друга за руки, обе женщины впервые поняли: идти по этому пути стоит. Потому что семья — это не про долг и не про обязанность. Семья — это про выбор. Выбор быть рядом, когда можно уйти. Выбор уважать, когда легче осудить. Выбор меняться, даже когда больно. И в этот вечер обе они сделали этот выбор.