Чайная ложка звякнула о край чашки — слишком громко, почти непристойно в этой вязкой, ватной тишине кухни.
— Тебе жалко подписи на бумажке? — Игорь не смотрел на меня, он сосредоточенно ковырял заусенец. — Это же просто школа, Вера. Ребенку нужно будущее.
Я смотрела, как по поверхности недопитого чая затягивается тонкая, белесая пленка. За окном серый февраль жевал остатки грязного снега.
— Будущее за мой счет? — мой голос прозвучал суше, чем прошлогодний сухарь. — В прошлый раз ей «просто» нужно было пожить у нас неделю. Помнишь? Я целый месяц выковыривала её волосы из слива в ванной.
Звонок в дверь разрезал воздух, как скальпель. Резкий, требовательный. Оля никогда не нажимала на кнопку один раз — ей нужно было занять собой всё пространство еще до того, как откроется замок.
Она влетела в прихожую вместе с запахом мокрой шерсти и дешевых сигарет. Бросила сумку на консоль, едва не смахнув мою любимую вазу.
— Фух, ну и погода! Верка, ставь чайник, я замерзла как собака! — Оля уже скидывала сапоги, оставляя на светлом ламинате грязные, расползающиеся лужицы.
Я стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Холод дверной ручки все еще покалывал пальцы.
— Привет, Оль. Мы как раз обсуждали твой... шкурный интерес.
Сестра замерла, наполовину выпутавшись из шарфа. Её лицо моментально приняло то самое выражение «невинной жертвы», которое она оттачивала десятилетиями.
— «Шкурный»? — она переглянулась с Игорем, который тут же засуетился, подставляя ей стул. — Игорь, ты слышал? Родная сестра называет заботу о племяннике шкурным интересом.
— Оля, давай без театра, — я села напротив. — Ты хочешь прописаться здесь с Максимом. В квартире, которую я купила до брака. В квартире, где каждый сантиметр оплачен моими бессонными ночами.
Оля прищурилась. Она достала из кармана зеркальце, придирчиво осмотрела помаду.
— Верочка, ну какая же ты мелочная. Тебе эти метры в гроб с собой класть? Или ты планируешь тут в одиночестве догнивать, когда Игорь от тебя сбежит к кому-то менее... принципиальному?
— Оля! — слабо выкрикнул Игорь, но в его голосе не было протеста. Только трусливое предостережение.
Я усмехнулась. Сарказм был моим единственным щитом.
— О, я ценю твою заботу о моем браке. Но давай честно: тебе не школа нужна. Тебе нужно закрепиться в районе, чтобы потом «случайно» перевезти сюда Максима, потому что ездить из Химок «так утомительно». А там и самой подтянуться.
Оля звонко рассмеялась, но глаза оставались холодными, как замерзшая плитка в подъезде.
— А ты у нас теперь экстрасенс? Или просто стареющая женщина с манией преследования? Посмотри на себя. Ты же за каждый пыльный угол трясешься больше, чем за людей.
Она потянулась к моей чашке, отхлебнула остывший чай и поморщилась.
— Горький. Как и вся твоя жизнь, Верка.
Игорь подошел к ней сзади и положил руку на плечо. Этот жест был как удар под дых. Мой муж. Моя кухня. Моя сестра. И я — лишний элемент в этой геометрии предательства.
— Откуда в тебе столько ненависти? Я правда не понимаю… — бросил Игорь, глядя на меня сверху вниз.
Они сидели вдвоем против меня. На скатерти расплывалось пятно от Олиной чашки — она всегда оставляла после себя грязь. Маленькую, бытовую, но невыводимую.
Утром мы поехали в МФЦ. Народу было много, духота висела в воздухе, смешиваясь с запахом дезинфектора и нервного ожидания. Мой талончик с номером B245 казался приговором. Игорь сидел рядом, уткнувшись в телефон, создавая вокруг себя зону отчуждения.
Оля отошла к окну, болтала с кем-то по телефону, громко смеялась. Делала вид, что эта ситуация — не более чем досадная формальность.
Моя очередь. Я подошла к окну, за которым сидела молодая девушка с уставшими глазами. Её голос был безразличен, как голос автоответчика.
— Паспорт, документы на квартиру. И заявление на прописку. Подпишите здесь и здесь.
Ручка легла в ладонь. Тяжелая, холодная. Я посмотрела на бланк. Мелкий шрифт расплывался перед глазами. Имя Максима. Мой адрес. Моя квартира. Мой покой, который я собиралась отдать в залог.
Я увидела Олю в отражении стекла. Она улыбалась. Не мне. Просто так. Радостно. И вдруг я поняла: она не злая. Она просто не умеет по-другому. Она берет всё, что плохо лежит, потому что ей всегда казалось, что это «ей должны». Мама приучила. И я приучила.
Это была не её вина. Это была моя ошибка. Ошибка всей жизни — быть «старшей» и «обязанной».
Но теперь... Теперь я была у края. На этом краю не было ни злости, ни обиды. Только какая-то странная, опустошающая ясность.
Я опустила ручку. Подпись вышла ровной, без дрожи. Словно я подписывала не документ, а собственное отречение от части себя.
Когда мы вышли из МФЦ, февральское солнце пробивалось сквозь облака. Было холодно, но небо казалось чуть светлее.
Игорь обнял Олю.
— Ну вот, всё и решилось! — Он выглядел почти счастливым.
Я стояла чуть поодаль, чувствуя, как ветер треплет волосы. Никакой радости. Никакой победы. Только странная, легкая усталость.
Жизнь не делится на черное и белое. Нет просто «доброй сестры» и «алчной собственницы». Есть только тысячи оттенков этой тягучей боли и этой нежности, которая так часто оборачивается слабостью.
Я отдала им метры. Но не отдала себя. Я просто закрыла еще одну страницу. Ту, где я была обязана.
— Ну что, теперь можно Максиму об этом сказать! Он будет прыгать до потолка! — Оля похлопала меня по плечу, её улыбка была широкой и безмятежной.
Я не ответила. Просто вдохнула морозный воздух. В нем не было ни запаха надежды, ни запаха разочарования. Только запах наступающей весны, которая все равно придет, несмотря ни на что.
А вы бы смогли смотреть в глаза человеку, зная, что вся ваша жизнь была оплачена его ложью, или предпочли бы эту горькую, но чистую правду?🤔
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой кофе.😊