Он положил телефон на стол экраном вниз.
– Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я вытерла руки полотенцем. Пятнадцать лет в браке — научилась читать по интонациям. Сейчас в его голосе было что-то новое. Не вина. Не страх. Спокойствие.
– Я люблю другую женщину, — сказал он и посмотрел мне в глаза. — Но уходить не собираюсь.
Полотенце выскользнуло из рук. Упало на пол. Я стояла и смотрела на него. Ждала, что сейчас он скажет: «Шучу». Или: «Но я борюсь с этим чувством».
Ничего. Он просто сидел. Спокойно. Как будто сообщил прогноз погоды.
– Что значит — не собираешься уходить? — голос сел.
– Значит, остаюсь здесь. С тобой. С Катей. Ты же понимаешь — нам нужна стабильность. Ребёнку нужен отец. А я не могу её бросить.
Не меня. Её.
– То есть... ты будешь встречаться с ней? — я сглотнула. — И жить со мной?
– Да.
Всё. Одно слово.
Я села на стул. Ноги не держали. Пятнадцать лет. Мне было двадцать три, когда мы поженились. Я бросила институт на четвёртом курсе — он просил. Сказал: «Зачем тебе диплом? Я буду зарабатывать. Ты — дом».
Дочь родилась через два года. Я сидела с ней. Потом — частичная занятость. Удалёнка. Чтобы быть дома. Чтобы ужин. Чтобы чистота. Чтобы не волновался.
Теперь вот.
– А я? — спросила тихо.
– Ты — моя жена, — он пожал плечами. — Ничего не меняется.
Ничего не меняется.
Первые две недели я ждала, что он одумается.
Он не одумался. Он начал уезжать.
Дважды в неделю. По вторникам и пятницам. Вечером говорил: «Я к Лене». Лена. Даже имя назвал. Брал куртку. Целовал меня в щёку — по привычке, наверное — и уходил.
Возвращался за полночь. Ложился рядом. Засыпал сразу. Я лежала с открытыми глазами. Считала трещины на потолке. Их было семь. Теперь знала наизусть.
Дочь спросила первой:
– Мам, а пап почему поздно приходит?
Ей тринадцать. Она видела. Конечно, видела.
– Работа, — соврала я.
Катя посмотрела на меня. Не поверила. Но промолчала.
В декабре он забыл про Новый год. Я накрыла стол. Двадцать пять тысяч на продукты. Двенадцать салатов. Горячее. Нарезки. Я три дня готовила. Квартира пахла мандаринами и ванилью.
Тридцать первого в десять вечера он написал: «Не жди. Задержусь».
Не жди.
Мы с Катей сидели за столом вдвоём. Смотрели «Иронию судьбы». Я налила ей сока в бокал. Себе — вина. Первый раз за год. Выпила залпом.
Он пришёл в три ночи. Пьяный. Счастливый. Пах чужими духами.
– С Новым годом, — сказал он и повесил куртку.
Я молчала.
– Что? — он повернулся. — Ты же знала.
Знала.
В январе начались сравнения.
Мы сидели на кухне. Я мыла посуду. Он — за столом. Листал телефон.
– У Лены такая причёска красивая, — сказал он вдруг. — Короткая. Стильная. Тебе бы тоже пошло.
Я сжала губку. Пена потекла между пальцами.
– Мне нравятся мои волосы.
– Ну да, конечно, — он кивнул. — Просто она следит за собой. Понимаешь? В спортзал ходит. Платья носит.
Я посмотрела на себя. Домашние штаны. Футболка мужа — старая, растянутая. Пятно от борща на груди.
– Я дома, — сказала тихо.
– Вот именно, — он встал. — Дома. Всегда дома.
И ушёл в комнату.
Через неделю он принёс коробку. Платье. Красное. Обтягивающее.
– Примерь.
Я развернула. Размер сорок второй. У меня — сорок шестой после родов. Я не влезу. Он это знает.
– Зачем? — спросила я.
– Ну попробуй хотя бы, — он улыбнулся. — Лена в таком ходит. Ты же можешь постараться.
Постараться.
Я посмотрела на платье. Потом на него. Потом положила коробку на стол.
– Верну в магазин, — сказала ровно.
Его лицо потемнело.
– Я для тебя старался.
Для меня.
В феврале он забыл про восьмое марта.
Катя подарила мне открытку. Самодельную. Внутри: «Мамочка, ты самая лучшая». Я обняла её. Расплакалась прямо над завтраком.
Муж смотрел в телефон.
– Чего ревёшь? — спросил он.
– Просто... — я вытерла глаза. — Праздник же.
Он хмыкнул.
– Ты же не работаешь. Какой тебе праздник?
Не работаю. Удалёнка по шесть часов в день — это не работа. Дочь, дом, готовка, уборка — тоже не работа.
Вечером он уехал. К Лене. Вернулся с букетом. Поставил его на стол.
– Не выбрасывай, — сказал. — Дорогие.
Розы. Сто одна штука. Я посчитала. Он никогда не дарил мне больше пяти.
Ночью я выбросила их. Все. В мусоропровод.
В марте я попросила его выбрать.
Мы лежали в постели. Он смотрел в потолок. Я — на него.
– Выбери, — сказала я. — Она или я.
Он повернул голову.
– Ты же понимаешь, что я не могу.
– Почему?
– Потому что ты — мать моего ребёнка. Моя жена. Мой дом.
– А она?
Он помолчал.
– Она — моя любовь.
Я закрыла глаза. Всё. Хватит.
– Тогда уходи к ней.
– Нет, — он сел. — Я не уйду. И ты это знаешь. Потому что ты эгоистка. Ты думаешь только о себе. О своих чувствах. А как же Катя? Ей нужен отец. Ты хочешь, чтобы она росла в неполной семье?
Эгоистка. Я.
Я, которая пятнадцать лет стирала его носки. Гладила рубашки. Готовила то, что он любит. Отказывалась от встреч с подругами, потому что «кто-то же должен быть дома». Бросила карьеру. Институт. Всё.
Эгоистка.
Он лёг обратно. Отвернулся к стене.
– Смирись, — сказал он. — Так будет лучше для всех.
Я встала. Пошла в ванную. Закрыла дверь. Села на пол. Обхватила колени руками.
Дышать было трудно.
В апреле он привёл её домой.
Позвонил днём:
– Я хочу, чтобы вы познакомились. Сегодня вечером приду с Леной. Приготовь что-нибудь.
Приготовь.
Я стояла с телефоном в руке. Десять секунд. Двадцать. Потом положила трубку.
Он хочет, чтобы я приготовила ужин. Для него. И для его любовницы. В моём доме.
Пальцы сжались. Телефон затрещал. Экран треснул. Я разжала руку. Посмотрела на трещину. Она шла по диагонали. Красиво. Ровно.
Вечером они пришли.
Она была красивая. Высокая. Платье по фигуре. Причёска, как из журнала. Улыбка белая, ровная.
– Здравствуйте, — сказала она. — Я Лена.
Я кивнула.
Муж прошёл к столу. Сел. Посмотрел на меня:
– Ну что, ужин готов?
Готов.
Я подошла к плите. Включила конфорку. Поставила сковородку. Достала из холодильника яйца. Разбила три штуки. Пожарила. Посолила. Выложила на тарелку.
Поставила перед ним.
– Вот.
Он посмотрел на тарелку. На яичницу. Потом на меня.
– Ты издеваешься?
– Нет, — я села напротив. — Ужин. Как ты просил.
Лена засмеялась. Неловко. Прикрыла рот рукой.
– Ладно, давайте я что-то закажу, — сказала она. — Может, пиццу?
– Не надо, — я посмотрела на мужа. — Мы ещё не закончили разговор.
Он насупился.
– Какой разговор?
Я встала. Пошла в комнату. Достала из шкафа папку. Вернулась на кухню. Положила папку на стол перед ним.
– Что это? — спросил он.
– Счёт.
Он открыл папку. Посмотрел на первый лист. Нахмурился.
– Это что за цифры?
– Это расчёт, — я села. — Пятнадцать лет. Уборка, готовка, стирка, глажка, забота о ребёнке, организация быта. Средняя зарплата домработницы — пятьдесят тысяч в месяц. Плюс нянечка — ещё сорок. Итого — девяносто тысяч. Умножаем на двенадцать месяцев. На пятнадцать лет. Получается шестнадцать миллионов двести тысяч.
Он молчал. Смотрел на меня.
– Но я добрая, — продолжила я. — Я учла, что ты платил за квартиру и еду. Минус ипотека — четыре миллиона. Минус продукты примерно три миллиона за пятнадцать лет. Минус коммуналка — миллион.
Итого остаётся восемь миллионов двести тысяч. Но опять же, я не жадная. Скину ещё часть. Две целых пять миллионов рублей. Вот твой долг передо мной за пятнадцать лет бесплатного труда.
Тишина.
Лена смотрела на меня. Рот приоткрыт.
Муж покраснел.
– Ты... что несёшь? Какой долг? Ты моя жена! Это твои обязанности!
– Обязанности, — я кивнула. — А твои обязанности — верность. Ты их не выполнял. Я тоже могу отказаться от своих.
Я встала. Взяла со стола его тарелку с яичницей. Вынесла в коридор. Поставила на пол рядом с его ботинками.
Потом вернулась. Открыла шкаф. Достала его куртку. Швырнула на пол у двери.
– Убирайся.
Он не двигался.
– Ты спятила?
– Нет, — я посмотрела на Лену. — Кстати. Раз уж ты тут. Хочу тебя предупредить. Он храпит. Очень громко. Ты не уснёшь. И ещё. У него проблемы с потенцией. Последние три года. Так что если ты рассчитываешь на страсть — зря. Одна минута — и он уже спит.
Муж вскочил. Лицо бордовое.
– Заткнись!
– Ещё он не моется перед сексом, — продолжила я спокойно. — Думает, это нормально. И носки не меняет по три дня. А ещё у него грибок на ногтях. Видела, да? Нет? Ну, увидишь.
Лена схватила сумку.
– Я... я пойду, — пробормотала она и ринулась к двери.
Муж стоял. Смотрел на меня. Глаза бешеные.
– Ты пожалеешь.
– Вряд ли, — я открыла дверь. — Уходи. И забери свои вещи. Завтра выставлю всё на лестницу.
Он схватил куртку. Вышел. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла.
Я закрыла за ним. Повернула ключ. Прислонилась спиной к двери.
Тишина.
Катя вышла из своей комнаты.
– Мам? — тихо.
Я посмотрела на неё.
– Всё хорошо, солнышко.
Она подошла. Обняла меня. Крепко. Я обняла в ответ. Стояли так минуты три. Молча.
Потом она спросила:
– Он правда храпит?
Я усмехнулась.
– Ещё как.
Мы засмеялись. Обе. Первый раз за три месяца.
Прошло две недели.
Он живёт у своей матери. Звонит каждый день. Просит вернуться. Говорит, что я всё неправильно поняла. Что он передумал. Что готов измениться.
Я не беру трубку.
Дочь сказала: «Мама, я с тобой». Это важнее всего.
Соседи шепчутся в подъезде. Видели, как я выносила его вещи. Четыре сумки. Две коробки. Оставила всё у лифта. Он забрал ночью.
Вчера Лена написала в соцсети. Длинный пост про то, как важно уважать чужие отношения. Про то, что «некоторые женщины не умеют держать себя в руках». Я прочитала. Усмехнулась. Удалила её из друзей.
Сегодня пришло письмо от адвоката мужа. Он хочет делить квартиру. Говорит, она общая. Пусть попробует.
Я спокойна. Впервые за пятнадцать лет. Сплю нормально. Без таблеток. Дочь говорит, что я изменилась. Стала улыбаться чаще.
Подруга звонила. Спросила, что случилось. Я рассказала. Она сказала: «Ты перегнула с этим счётом и публичным скандалом».
Другая написала: «Правильно сделала. Надо было раньше».
Я не знаю. Может, и правда перегнула. Может, надо было проще. Без этих цифр. Без унижения при любовнице.
А может, нет.
Перегнула я с этим счётом и публичным скандалом? Или правильно поступила?