Так вышло, что дочка родилась почти сразу после свадьбы. Они жили отдельно, однако её мать приходила каждый день. Садилась, не снимая пальто, словно была здесь временно – но ему казалось, что она корнями вросла в старый стул, на котором всегда располагалась. Смотрела на младенца и вздыхала не умилённо, а так, как вздыхают перед тяжёлой дорогой.
– Ну что, – говорила она внучке, – вот ты и познакомились с жизнью.
Он сначала смеялся. Потом перестал – в этой фразе звучала унылая безысходность.
Жена рядом с матерью менялась. Плечи опускались, движения становились осторожными, голос – тихим. Она переставала спорить, даже если за минуту до этого спорила яростно. Как будто мать была не человеком, а режимом, в который жена автоматически переключалась.
– Ты разве не видишь, как она на тебя влияет? – спросил он однажды.
Жена посмотрела на него и спокойно сказала:
– Ты всё придумываешь. Мама хочет нам добра, без её помощи я бы не смогла…
Тон был знакомым. Это был не её тон – матери.
***
Когда дочери исполнилось три года, он заметил жест.
Не слово – жест. Нелепый, нехарактерный для ребёнка жест.
Он уронил кружку. Осколки разлетелись по полу.
Девочка посмотрела на него медленно, внимательно.
И поджала губы. Не ойкнула, не заплакала, не пожалела разбитую кружку с весёлыми зайцами . Просто поджала губы.
Это не было детской мимикой. Это был взрослый жест неодобрения.
***
Мать жены говорила:
– Я всегда была терпеливой.
Жена повторяла:
– Мама всегда была терпеливой.
А он помнил другое. Как тёща раздражённо высказывала ему свои претензии. Но память в этой семье не имела веса, особенно, когда противоречила выдуманной и утверждённой теории.
Когда он пытался спорить, его не перебивали. Равнодушно дослушивали, а потом продолжали разговор, как будто он говорил не с ними.
– Ты слишком остро реагируешь, – говорила ему жена.
– Он у тебя нервный, – кривила губы её мать.
– Папа просто устал, – равнодушно замечала жена дочери.
Последнее было новым. И каким-то опасным.
***
Однажды он услышал, как жена разговаривает с дочерью в соседней комнате.
– Папе иногда сложно, – говорила она. – Он не всегда понимает, как нужно поступать правильно.
Девочка сидела на полу и строила башню из кубиков.
Не смотрела на мать.
Но кивнула.
Он понял: его будут переписывать под себя, совсем не так, как бы он хотел, и как было на самом деле.
***
А на выходные он забрал дочь. Сказал, что они просто погуляют. На самом деле он сознательно отвёз её на дальнее побережье, на совершенно дикий пляж, туда, где не было бабушки, её тяжёлых вздохов и душных комментариев.
Вначале было напряжённое молчание, потом односложные вопросы-ответы, а потом между ними рухнула какая-то стена. Они бегали по пустому осеннему пляжу наперегонки, догоняли друг друга, хохотали до изнеможения.
Дочка смеялась. Настояще. Громко. До коликов в животе.
А он вдруг осознал: что никогда не слышал, чтобы она так смеялась дома. Дома царили поджатые губы, тревожные, исподлобья, взгляды, тяжёлая, душная атмосфера незаслуженной вины.
В этот вечер жена была бледной и встревоженной. Её мама – обеспокоенной и возмущенной.
Слово «похищение» не прозвучало, но повисло в воздухе.
Вслух говорились другие слова: “Безответственность”, “Халатность”, “Разгильдяйство”.
Но самое страшное было то, что дочь перестала смеяться и вновь поджала губы. Папа опять стал ненужным придатком, который не всегда понимает, как нужно. Уставшим…
– Тебе нужно отдохнуть, – сказала жена. Точно так же, как когда-то говорила её мать. Это не было заботой о нём. Это было попыткой отгородить от него свой тщательно выстроенный мир – где веселье не поощрялось, а старательно изгонялось вон.
***
Он ушёл сам – так было проще для всех.
Кроме него.
Перед уходом пробился к дочери и присел перед ней.
– Если однажды ты почувствуешь, что тебе всё не так… – сказал он. – …но не поймёшь почему, вспомни, что когда-то ты так здорово смеялась…
Она смотрела мимо, поджав губы.
***
Прошло восемнадцать лет.
Молодая девушка сидела за тем же кухонным столом.
Бабушки уже не было – её место заняла тишина, плотная, как мебель.
Отца тоже не было. Он существовал где-то в параллельном мире. Пытался видеться с дочкой, но ему это разрешалось только в присутствии матери, и он оставил эти попытки… Рядом с матерью дочь была чужой и холодной, молчала, привычно глядя в сторону. Он не стал бороться с матерью, чтоб не навредить этим ребёнку.
– Ты опять улыбаешься не вовремя, – сказала мать.
Девушка автоматически поджала губы – почти.
И вдруг внутри что-то вспыхнуло – вода, холодная и живая;
мужчина, делающий вид, что падает;
её детский хохот, от которого сводит живот.
Образ был неудобным. Он не вписывался в привычные рамки.
А её губы сами по себе дрогнули и… не сложились в дежурную гримасу.
– Что с тобой? – резко спросила мать.
Девушка впервые не испугалась этого вопроса.
– Ничего, – сказала она, и это была правда.
Она торопливо зашла в свою комнату, открыла на компьютере папку “Архив” со старыми видео.
Дрожащие кадры.
Мужской смех.
Детский визг.
– Осторожно, сейчас упадём!
Она засмеялась. Громко, как не смеялась никогда в этой квартире.
– Ты ведёшь себя странно, – тревожно сказала мать, с беспокойством пытаясь разглядеть скачущие кадры.
Девушка повернулась – губы были расслаблены.
– Да, – сказала она. – Наверное.
И в этом «наверное» не было вины. Недовольство больше не было хозяином, оно стало просто чувством. Одним из.
Она шла по улице и думала:
“Если я смогла вспомнить свой смех – то я смогу вспомнить и себя.”
Конец цепочки ещё не наступил.
Но она дала трещину.
***
С приветом, ваш Ухум Бухеев