День начался для Кати просто ужасно.Сначала это была просто ломота в мышцах, знакомое предвестие. Потом озноб, пробирающий до костей, хотя в квартире было душно.
К полудню температура поднялась до тридцати восьми и семи, превратив реальность в акварельный рисунок, размытый водой. Катя укрылась одеялом с головой, пытаясь согреться, но внутренний холод, ледяная сердцевина болезни, не отпускал.
Она лежала, прислушиваясь к тиканью настенных часов в гостиной. Каждое движение отдавалось в висках тупой болью. Мысли текли вязко, как патока. Она думала о том, что нужно позвонить на работу, попросить коллегу отправить за неё отчёт.
Потом вспомнила, что в холодильнике почти пусто. Сергей, её муж, сегодня задержится – у него важные переговоры. Он сказал утром, целуя её в горячий лоб: «Отлеживайся. Выздоравливай. Вечером привезу тебе чего-нибудь.»
Она провалилась в тяжёлый, кошмарный сон, где бежала по бесконечному коридору, неся в руках тяжёлую чугунную кастрюлю, а сзади нагонял чей-то голос, настойчивый и резкий.
Её вырвало из забытья резкий стук в дверь. Не звонок, а именно стук – уверенный, властный, без тени сомнения. Катя застонала, пытаясь приподняться. Голова закружилась. Стук повторился, нетерпеливый, словно барабанная дробь.
Она накинула на плечи растёртый халат, почувствовав, как тело отзывается на каждое движение волной слабости. Пол под ногами казался ненадёжным, плывущим.
За дверью стояла Валентина Степановна, её свекровь. Она была, как всегда, безупречна: тёмно-синее шерстяное пальто, аккуратная причёска с седыми прядями, уложенными волной, сумочка с лаковым блеском. Её пронзительные голубые глаза мгновенно оценили ситуацию: растрёпанные волосы Кати, болезненный румянец, халат.
— Катерина, — голос звучал не как приветствие, а как констатация факта. — Дверь открываешь долго.
— Валентина Степановна, здравствуйте, — Катя попыталась сделать шаг назад, чтобы впустить её, но голова начала кружится. Она ухватилась за косяк. — Я… я не очень хорошо себя чувствую.
Свекровь вошла, не снимая пальто, оставив на идеально чистом полу (Катя вымыла его вчера, уже чувствуя недомогание) чёткие мокрые следы. Её взгляд скользнул по прихожей, по зеркалу, в котором отразилась бледная, осунувшаяся Катя.
— Температура? — спросила она, не как сочувствующий родственник, а как следователь, устанавливающий обстоятельства.
— Да, высокая. Тридцать восемь и семь.
— Грипп ходит. На ногах его переносят. — Валентина Степановна повесила пальто на вешалку, не спрашивая. — Серёжа скоро будет. Голодный. После таких переговоров мужчине нужна горячая еда, домашняя атмосфера. А не пустой дом и больная жена.
Катя прислонилась к стене. Её бил озноб.
— Я… я не встану сегодня, Валентина Степановна. Голова раскалывается. Я даже чай с трудом держу.
— Всё от лени, — твёрдо заявила свекровь, проходя в гостиную, а затем на кухню. Она открыла холодильник. — Пусто. Совсем пусто. И это ты называешь ведением хозяйства?
— Мы планировали сегодня закупить… — начала Катя, но её перебили.
— Планировали. Слово-то какое модное. Жизнь не по планам идёт, Катерина. Жизнь идёт по обязанностям. Ты жена. Его здоровье, его комфорт – твоя забота. Моя мама, царство ей небесное, с воспалением лёгких вставала, чтобы накормить отца и нас, троих детей. И ничего, дожила до восьмидесяти.
Катя закрыла глаза. Перед ними заплясали тёмные пятна. Её тошнило от слабости и от этой непробиваемой, окаменевшей логики.
— Я не могу, — прошептала она. — Просто физически не могу.
— Вставай, готовь обед, — прозвучало как приказ. Валентина Степановна стояла посреди кухни, подчёркивая свою прямоту и решимость столпом. — Мой сын голодный домой придёт. Мужчина, кормилец. Он не должен видеть это уныние. Ему нужна поддержка, а не дополнительная нагрузка в виде больной жены.
Катя почувствовала, как слёзы, горячие и беспомощные, подступают к горлу. Но плакать при этой женщине было себе дороже. Слёзы она считала оружием манипуляторов и слабаков.
— Я помогу тебе, — неожиданно смягчилась Валентина Степановна, но в её тоне не было сочувствия, а была стратегия. — Смотри. Я принесла бульон. Настоящий, куриный, с кореньями. Разогреешь, картофель отваришь, салат сделаешь из того, что есть. Серёжа любит мой бульон.
Она достала из сумки-термоса банку с золотистым бульоном. Действительно, пахло вкусно, но для Кати этот запах был тошнотворным. Она сглотнула слюну, борясь с подступающей волной дурноты.
— Валентина Степановна, пожалуйста, — голос её сорвался. — Я просто хочу лечь. Мне очень плохо.
Свекровь посмотрела на неё долгим, испытующим взглядом. В её глазах мелькало что-то сложное: не просто неприятие слабости, а какая-то давняя, застарелая обида на мир, которая вылилась в эту железную, негнущуюся догму служения мужчине. Возможно, её так же заставляли вставать когда-то. Возможно, она считала это нормальным. Праведным даже.
— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Ложись. Я сама приготовлю.
Катя не поверила своим ушам. С облегчением, граничащим со слезами, она кивнула и, почти не помня как, доплелась до спальни, рухнула на кровать и накрылась одеялом с головой. Шум из кухни — стук ножа, гул воды, звяканье посуды — доносился приглушённо, сквозь вату лихорадки. Он убаюкивал. Она почти провалилась в сон, благодарная, несмотря ни на что, что не нужно двигаться.
Но покой длился недолго.
Через двадцать минут в дверь спальни постучали и, не дожидаясь ответа, вошла Валентина Степановна.
— Катерина. Вставай. Нужно накрывать на стол. И кухню после готовки надо привести в порядок. Я не могу всё делать за тебя. Я же гостья, в конце концов.
Ирония этой фразы была настолько горькой, что Катя села на кровати. Мир поплыл. Она посмотрела на свекровь, стоявшую в дверях, и вдруг увидела не злую женщину, а какую-то другую. Закостеневшую. Застрявшую в прошлом, в своих принципах, как в бетонной оболочке. Ей, Валентине Степановне, тоже, наверное, было страшно. Страшно, что сын несчастлив. Страшно, что её модель мира, выстраданная и выкованная в трудах, рушится. Её визит, этот бульон, эти приказы — не нападение. Это была кривая, уродливая, но забота. Попытка удержать жизнь в знакомых, чётких рамках, где жена встаёт и готовит, даже умирая, а муж, сын, довольный, ест её стряпню.
— Хорошо, — тихо сказала Катя. Она встала. Каждая кость стонала. Она прошла на кухню, держась за стены.
Кухня сияла чистотой. Бульон кипел на плите. На столе были аккуратно нарезанные овощи для салата. Валентина Степановна сделала всё идеально. И теперь наблюдала, как Катя, бледная как полотно, с трясущимися руками, достаёт тарелки из шкафа.
— Салфетки не забудь. Льняные. Серёжа любит, — прозвучало с дивана, где устроилась свекровь.
Катя молча кивнула. Она расставляла тарелки, и её руки дрожали. В висках стучало. Горло горело. Она чувствовала себя не человеком, а марионеткой, куклой, которую за ниточки заставили играть в счастливую семью. И в этот момент, глядя на идеально накрытый стол, на парящий над кастрюлей ароматный пар, она поняла, что это и есть самый страшный симптом. Не температура. Не слабость. А это вот — жизнь за стеклом, где ты выполняешь роль, игнорируя собственное разрушение.
Ключ щёлкнул в замке. Вошёл Сергей. Он выглядел усталым, но довольным. Переговоры прошли хорошо.
— Мама? Что ты здесь? — удивился он, целуя мать в щёку. Потом увидел Катю. Его лицо изменилось. — Кать, ты что на ногах? Я же сказал…
— Не обращай внимания, сынок, — бодро сказала Валентина Степановна. — Все мы немного приболеваем. Но дом — это святое. Идём, садись, я налила тебе бульону. Катя так старалась.
Сергей посмотрел на жену. Вгляделся. Увидел неестественный блеск в глазах, дрожь в пальцах, сжимающих ложку. Увидел то, что не хотела или не могла увидеть его мать.
Он медленно снял пиджак. Подошёл к Кате. Положил ей руку на лоб. Его ладонь была прохладной и настоящей.
— Горько, — прошептала она, не в силах сдержаться.
— Мама, — сказал Сергей твёрдо, не отводя взгляда от Кати. — Спасибо за бульон. И за помощь. Но сейчас я позабочусь о своей жене.
Он взял Катю на руки, как ребёнка. Она обвила его шею, спрятала лицо у него на плече. Ей было стыдно, неловко перед свекровью, но сила, с которой он её держал, не оставляла сомнений.
— Серёжа, но обед… — начала было Валентина Степановна.
— Обед подождёт, — прервал он её. — Сначала я уложу в постель свою больную жену. И принесу ей чаю. А потом, если хочешь, мы поедим вместе. Но готовить буду я.
Он унёс Катю в спальню. Укрыл её. Принес воды, таблетку, положил на лоб холодное полотенце.
Из гостиной доносился тихий звук телевизора. Валентина Степановна сидела одна перед накрытым столом, на котором остывал бульон., на котором остывал бульон. Она не трогала еду. Она смотрела в пустоту, и её строгое, правильное лицо вдруг выглядело потерянным и очень старым.
Сергей вернулся на кухню. Се наполнил две тарелки, сел напротив матери.
— Мам, — сказал он мягко. — Я её люблю. А ты знаешь, что значит любить? Это значит иногда быть слабым. Позволить ей быть слабой. Позволить себе заботиться. Дом — это не про то, чтобы пол сиял, а обед был в три часа. Дом — это про то, чтобы можно было заболеть. И тебя бы не заставили вставать.
Валентина Степановна молчала. Потом кивнула. Не с согласием, а просто как факт. Факт того, что её мир, с его негнущимися правилами, больше не главный в этом доме.
Она допила свой бульон. Молча. Он был вкусным, но горьким на послевкусии.
А Катя, заснувшая под шёпот дождя за окном и тёплое, тяжёлое одеяло, наконец-то согрелась. Холод внутри отступил. Не потому, что температура упала. А потому, что кто-то разбил стекло. И пусть за окном была непогода — это был настоящий воздух. Их общий, трудный, живой воздух.