Вечерний хаос в квартире потихоньку утихал. Вика, вытирая руки об кухонное полотенце, прислушалась — из детской наконец-то не доносилось ни споров, ни смеха. Только ровное дыхание. Семилетняя Маша и пятилетний Степа уснули, вымотавшись за день. Она вздохнула с облегчением, граничащим с опустошением, и повалилась на стул. В воздухе витали запахи детского крема, печеных яблок и едва уловимой пыли, которую она так и не успела сегодня стереть.
Ее собственный ужин — остывшая паста — стоял нетронутым. Алексей должен был быть дома час назад. Еще утром, наспех целуя ее в щеку и собирая портфель Степе, он бросил:
— Сегодня могут задержаться. Совещание с инвесторами потом, ужинать не жди.
Он работал главным бухгалтером в небольшой фирме по производству пластиковых окон. Работа была нервная, но стабильная, зарплата — средней, как и у всех. Последние полгода он действительно часто задерживался, ссылаясь на аудиторские проверки, срочные отчеты и этих самых таинственных «инвесторов». Вика тогда лишь мысленно благодарила судьбу за его усердие — на его зарплату и ее скромный доход от редких дизайнерских заказов они едва сводили концы с концами, а тут вдруг появились деньги на новую зимнюю одежду детям, на хороший ремонт в ванной и даже на эту дурацкую, но такую модную игровую приставку Степе.
Звонок входной двери вывел ее из оцепенения. Она вздрогнула. Через мгновение в прихожей послышался знакомый шелест куртки, звон ключей.
Алексей вошел на кухню. Вика обернулась и на секунду замерла. На нем была не привычная помятая рубашка с галстуком, а темная, идеально сидящая водолазка из тонкой шерсти. Та, что он, по его словам, «приберегал для особых случаев». Лицо было свежим, будто он только что вышел из душа, а не из офиса в десять вечера. И запах. Не привычная смесь пота, офисной бумаги и кофе, а терпкий, дорогой парфюм с нотками сандала. Он пах… чужим.
— Уф, выдохся, — сказал он, избегая ее взгляда, и прошел к холодильнику за водой. — Всех усыпила?
— Да, — коротко бросила Вика. — Как совещание?
— Нормально. Долго, нудно. Эти инвесторы — зануды, — он отхлебнул воды прямо из бутылки. — Договорились в принципе. Но теперь бумажная волокита.
Он говорил слишком гладко, слишком заученно. Вика заметила, как его глаза бегают по комнате, останавливаясь на чем угодно, только не на ней.
— Ты что-то поменял? — не удержалась она. — Духи новые?
Алексей замер на долю секунды, потом пожал плечом.
— Да что ты. Наверное, в лифте с кем-то ехал. Или в переговорке надушили. Проветривали плохо.
Он потянулся, и из кармана его узких, явно новых брюк выскользнул телефон. Не его старый, потрепанный смартфон в силиконовом чехле, а последняя модель, с темным глянцевым корпусом. Он подхватил его на лету, но Вика уже все рассмотрела.
— И телефон новый? — голос у нее дрогнул. — Алексей, откуда?
Он нахмурился, и в его глазах мелькнуло раздражение.
— Вика, хватит. С работы выдали. Старый разваливался, всем бухам поменяли. Не уследил, уронил в унитаз, если хочешь знать все детали, — он резко положил телефон на стол. — Я смертельно устал. Пойду спать.
— Подожди, — она встала, преградив ему путь к выходу с кухни. — Мне звонила твоя мама. Просила в субботу помочь с поездкой на дачу. На такси.
— Ну и что? Закажем такси.
— Алексей, такси туда и обратно — это две тысячи минимум! Месяц назад ты сказал бы, что это безумие. А сейчас ты даже не моргнул.
Он смотрел на нее, и его лицо стало чужим, закрытым.
— Я устал объяснять. Работаю как вол, чтобы вам всего хватало. А ты вместо благодарности — допрос с пристрастием. Хорошо. Не закажем такси. Пусть мать на автобусе трясется, тебя же это устроит?
Это была низость. Чистой воды манипуляция. От такой подмены темы у Вики перехватило дыхание.
— Я не об этом…
— Я — отоспаться. И советую тебе то же самое. Завтра с утра у меня переговоры.
Он мягко, но настойчиво отстранил ее и вышел из кухни. Через минуту она услышала звук льющейся в ванной воды.
Вика осталась стоять посреди кухни. Холодная, липкая тревога сжала ей горло. Все было неправильно. Каждая деталь, каждое слово. Она подошла к столу, взяла в руки его новый телефон. Он был заблокирован. На экране заставки — их общая фотография с моря, два года назад. Улыбающиеся, простые, свои.
Она положила телефон на место, и ее взгляд упал на корзину для бумаг в углу. Из-под счета за электричество торчал уголок чека. Вика машинально вытащила его. Чек из винного магазина премиум-класса в центре города. Дата — сегодняшняя. Время — 18:47. Сумма — двенадцать тысяч семьсот рублей. Одна бутылка чего-то французского.
В половине седьмого вечера он был в виномагазине. А в семь он позвонил ей и сказал, что «только выходят с планерки, сейчас будут разбирать документы с инвесторами».
Ложь. Грубая, наглая ложь.
Руки у Вики задрожали. Она опустилась на стул, стиснув челюсть, чтобы не расплакаться от беспомощной ярости. Изменяет? Это первое, что пришло в голову. Но образ Алексея, ее скромного, немного занудного Алексея, с бутылкой за двенадцать тысяч в руках, не складывался. Это было что-то другое. Что-то темное.
Она взяла свой телефон. Нашла в контактах номер Сергея, коллеги Алексея, с которым они иногда общались семьями. Набрала. Сергей поднял трубку после пятого гудка, на фоне слышался гул голосов и посуды.
— Алло, Вика? Что случилось?
— Сергей, привет, извини, что поздно. Не подскажешь, Алексей с тобой? Он телефон забыл, а мне срочно нужно было ему что-то сказать по поводу завтрашней встречи со школой.
Пауза. Слишком долгая пауза.
— А… да, конечно, он тут. Мы как раз… совещание заканчиваем. Шумно, да? Ресторанчик тут рядом, перекусили. Сейчас, хочешь, передам ему?
— Не надо, не стоит отрывать, — сказала Вика ледяным тоном. — Просто передай, пожалуйста, чтобы перезвонил жене, когда освободится. Спасибо.
Она положила трубку. В ушах стучала кровь. Он лгал. И Сергей лгал вместе с ним. Этот гул в трубке… это не был гул ресторана. Это была глухая, ритмичная музыка. Басовые удары, которые чувствовались кожей. Ночной клуб.
Она подошла к окну, отодвинула штору. Их машина, скромная иномарка, стояла на парковке. Рядом с ней — черное такси с горящей зеленой шашкой. Из подъезда вышел Алексей. Он был снова в куртке, на ходу что-то говоря в телефон. Он сел в такси, и машина тронулась.
Без раздумий, движимая слепым инстинктом, Вика схватила свою сумку и старую куртку. На цыпочках выскользнула из квартиры, прикрыв дверь так, чтобы не щелкнул замок. Она летела вниз по лестнице, не замечая ступенек.
На улице было холодно и пусто. Такси с Алексеем уже исчезло за поворотом. Она выбежала на проезжую часть, отчаянно махая рукой. Остановилась первая же машина, не такси, просто водитель-частник.
— Куда? — спросил бородатый мужчина за рулем.
Вика, запыхавшись, сунула ему в руки две хрустящие купюры, которые нащупала в кармане куртки.
— Вам нужно просто ехать прямо. Я скажу, куда свернуть. Пожалуйста, быстрее. Я… я должна догнать того, кто только что уехал на черном такси. Это очень важно.
Водитель, удивленно подняв брови, кивнул и нажал на газ. Машина рванула вперед, в темноту ночи, увозя Вику навстречу той правде, о которой она уже боялась даже думать.
Машина неслась по ночному городу, проскальзывая на поворотах. Вика впилась пальцами в подушку сиденья, глазами выискивая в потоке огней черный силуэт такси. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и громко.
— Вон, кажется, он! — выдохнул водитель, кивая на машину, которая свернула с основного проспекта на широкую, ярко освещенную улицу с неоновыми вывесками.
Это был другой город. Не тот, в котором они жили, с продуктовыми у дома и детскими площадками. Здесь стекло и хром сверкали холодным блеском, у дверей заведений с непонятными названиями стояли рослые швейцары, а мимо проскальзывали низкие спортивные автомобили. Вика почувствовала себя серой мышкой в своей поношенной куртке и растерянности.
Такси Алексея замедлилось и притормозило у тротуара перед массивной кованой дверью. Над дверью мерцала сиреневая неоновая надпись: «Мираж». Из-за двери доносился приглушенный, но мощный бас, от которого вибрировал асфальт.
— Остановитесь здесь, пожалуйста, — тихо сказала Вика водителю, съеживаясь на сиденье.
Алексей вышел из такси, поправил воротник водолазки и, не оглядываясь, уверенно направился ко входу. Швейцар, громила в черном костюме, кивнул ему, словно старому знакомому, и без слов отодвинул тяжелую дверь. На мгновение оттуда вырвалась волна теплого воздуха, густого от запахов дорогого табака, алкоголя и духов, смешанная с оглушительным рокотом музыки. Затем дверь закрылась, и Алексей исчез в этом светящемся чреве.
Вика заплатила водителю, бормоча благодарности, и вышла на тротуар. Холодный ветерок обжег разгоряченные щеки. Что она делает здесь, одна, посреди ночи? Страх, любопытство и жгучая обида вели ее вперед. Она подошла к двери, стараясь выглядеть уверенно. Швейцар окинул ее с ног до головы оценивающим, безразличным взглядом.
— Вход по клубным картам или face-контроль, — отчеканил он. Его тон не предполагал дискуссии.
— Я… я встречаюсь с компанией внутри. Алексей, бухгалтер, — выпалила Вика, ненавидя себя за эту унизительную попытку.
— Не знаю, — пожал плечами швейцар. — Мест свободных нет. Пройдите, если хотите, но столик без резерва не дадим.
Он снова отодвинул дверь, и Вика, сделав глубокий вдох, шагнула внутрь.
Звук обрушился на нее физически, ударив в уши и грудную клетку. Мир превратился в мелькание лазерных лучей, разбивающихся о зеркальные стены и глянцевые столики. Воздух был сладким и спертым. В центре, на танцполе, толпа тел раскачивалась в такт монотонному биту. Вика прижалась к стене, чувствуя себя невидимкой, пришельцем. Ее глаза лихорадочно бегали по залу, выискивая знакомый силуэт.
И она увидела его. Не у барной стойки, а в полузакрытой VIP-зоне за тонкой бархатной верёвкой. Он сидел в глубоком кресле, расстегнув куртку. Рядом с ним и напротив — трое мужчин. Ни один из них не был похож на офисного работника или «инвестора». У одного, лысого и массивного, на шее золотая цепь, на пальцах — тяжелые перстни. Другой, молодой и подтянутый, был одет в ярко-красную рубашку нараспашку, демонстрируя нагрудные татуировки. Третий, самый тихий, в простом свитере, просто наблюдал, медленно помешивая соломинкой в стакане.
Перед ними на низком столике стояли бутылки: золотистый коньяк в хрустальном графине и та самая французская водка, за которую было заплачено двенадцать тысяч. Алексей говорил что-то, жестикулируя, и его лицо, освещенное синей подсветкой, было незнакомым. Оно выражало не усталость или напряжение, а расслабленную уверенность, почти превосходство. Он улыбался той снисходительной улыбкой, которую Вика видела у него только в моменты редких побед.
Она попыталась приблизиться, сливаясь с группой людей, стоявших у колонны неподалеку. Теперь она могла разглядеть детали. Новые часы на его запястье, с массивным стальным браслетом. Пачка пятитысячных купюр, небрежно вынутая из внутреннего кармана куртки и брошенная на столик рядом с бутылкой. Алексей что-то отсчитал и передал лысому мужчине. Тот, не пересчитывая, сунул деньги в карман своих узких черных джинсов.
В висках у Вики застучало. Неужели ставки? Карты? Но столик был пуст, карт нигде не было видно. Это был просто разговор, обмен деньгами.
К их компании подошла высокая девушка в коротком серебряном платье. Она скользнула на свободный пуфик рядом с Алексеем, но не обняла его, не прикоснулась. Она что-то спросила, наклонившись. Алексей кивнул, достал из той же пачки еще несколько купюр и передал ей. Девушка улыбнулась деловой, холодной улыбкой, сунула деньги в крошечную сумочку и удалилась. Это не было похоже на флирт. Это было похоже на отчет или расчет за услугу. Какие услуги?
В голове у Вики, поверх гула музыки, зазвучали обрывки его телефонных разговоров последних недель, которые она раньше не замечала: «партия», «очистка», «нужно провести через отчетность», «контрольная закупка». Она думала, это бухгалтерский сленг. Теперь эти слова обретали зловещий, иной смысл.
Она вытащила свой старый телефон. Руки дрожали так, что она едва могла попасть пальцем по экрану. Она включила камеру и, притворяясь, что смотрит в телефон, сделала несколько снимков. Вспышка была выключена, качество в полумраке получалось ужасным, но силуэты, лица, пачка денег на столе — все это было запечатлено.
И тут Алексей поднял голову. Его взгляд, скользя по залу, на секунду прошел по ее колонне. Вика вжалась в тень, задержав дыхание. Сердце, казалось, остановилось. Он не узнал ее. Его взгляд был рассеянным, отстраненным. Он снова наклонился к лысому мужчине, и они начали о чем-то говорить оживленнее.
Вика, рискуя быть обнаруженной, сделала шаг ближе. Она должна была услышать.
— …нефтянка пройдет через подрядчиков, как в прошлый раз, — говорил Алексей, его голос звучал глухо, перекрываемый музыкой. — Документы на «ООО Вектор» уже готовы. Там чисто.
— А отгрузка когда? — спросил лысый, прихлебывая коньяк.
— Послезавтра. Нужно только последний транш от твоих людей «очистить». Катя везе́т? — спросил Алексей.
— Катя везе́т, — кивнул тот. — Но нервничает. Говорит, слишком большой объем за раз.
— Объем и есть прибыль, — парировал Алексей, и в его голосе прозвучала сталь. — Скажи ей, чтобы не выдумывала. Схема проверенная.
Катя. Женское имя. Не та девушка в серебре. Другая. «Везет». «Очистить». «Транш».
В голове у Вики все сложилось в ужасающую, кристально ясную картину. Это не было азартной игрой. И даже не взятки. Это было что-то большее, системное. Откаты? Налоговые махинации? Обналичивание? Отмывание? Слова из криминальных хроник мелькали в сознании, прилипая к знакомому лицу мужа.
Ее тошнило. Она отшатнулась от колонны, спотыкаясь о ногу какого-то посетителя. Ей нужно было немедленно выбраться отсюда, на воздух. Она повернулась и, не глядя по сторонам, зашагала к выходу, расталкивая танцующую толпу.
Она почти выбежала в тамбур, когда сзади, поверх музыки, раздался мелодичный, знакомый перезвон. Звонил телефон. Его телефон. Тот самый, новый. Он поставил на беззвучный режим, но забыл отключить вибрацию, и теперь он, лежа на стеклянном столике, жужжал и плясал, освещаясь экраном.
Вика, уже у самой двери, обернулась на последний раз. Алексей, смеясь чему-то, взял трубку. Он отвернулся к стене, прикрыв рот рукой, но она увидела, как его улыбка мгновенно исчезла, лицо стало каменным и внимательным. Он что-то коротко сказал в трубку и резко положил телефон.
Его взгляд метнулся по залу. Настороженный, охотничий. Он что-то понял. Что-то почуял.
Вика выскользнула на улицу, под леденящий ветер. Она побежала по пустому тротуару, не разбирая дороги, пока огни «Миража» не скрылись за поворотом. Она остановилась, опершись о холодную стену здания, и ее наконец вырвало — горькой желчью и беспомощными слезами.
Ее муж, Алексей, был не тем, кем она его знала. Он был чужим. И эта чуждость пахла не духами, а деньгами. Грязными деньгами.
Утро пришло серое и бесчувственное. Вика не спала. Она сидела на кухне в темноте, смотрела, как за окном постепенно светлеет небо, переходя от чернильной синевы к грязно-свинцовому цвету. В ушах все еще стоял гул клубной музыки, а перед глазами плясали пятна от неоновых огней. Но отчетливее всего было лицо Алексея — уверенное, чуждое, с той новой, жесткой улыбкой.
Он вернулся под утро. Она слышала, как осторожно щелкнул замок, как он на цыпочках прошел в спальню, разделся и лег. Он даже похрапывал через некоторое время — спокойным, глубоким сном человека с чистой совестью. А она лежала рядом, застывшая, отдаляясь от него с каждой секундой на километры, на световые годы. Между ними легло то, что она видела: пачка денег, чужие лица, слова «очистка» и «транш». И тихая, леденящая уверенность: ее муж, отец ее детей, связался с чем-то очень грязным и очень опасным.
После того как он ушел на работу (снова сказав что-то о «напряженном дне»), Вика машинально собрала детей в сад и школу, поцеловала их, ответила на их вопросы какой-то бессвязной лаской. Мир вокруг потерял плотность, стал ватным и нереальным. Ей нужно было говорить. С кем-то. Иначе этот груз раздавит ее грудную клетку.
Она набрала номер сестры. Ольга подняла трубку сразу, голос бодрый, деловой.
— Вика? Редкий гость. Что случилось?
— Оль… ты сегодня свободна? Мне нужно увидеться. Срочно. Без детей.
В голосе Вики должна была прозвучать такая надтреснутая нота, что Ольга сразу перестала хрустеть чем-то на другом конце провода.
— Да, конечно. Я дома. Приезжай сейчас.
Час спустя Вика сидела на просторной кухне в новой квартире сестры. Ремонт здесь был свежий, дорогой: итальянская плитка, встроенная техника, панорамное окно. Часть денег на этот ремонт, как она знала, они брали у Алексея всего пару месяцев назад. «Без процентов, сестренка, семейное дело», — говорил он тогда.
Ольга поставила перед ней кружку с крепким кофе. Ее лицо, обычно насмешливое и уверенное, выражало искреннее беспокойство.
— Ну, выкладывай. Ты выглядишь, как привидение. Похудела за ночь. Поссорились с Алексеем?
Вика обхватила ладонями горячую кружку, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. И начала рассказывать. Медленно, сбивчиво, возвращаясь к деталям. Новый телефон. Дорогой парфюм. Чек из винного магазина. Ложь коллеги. Ночной клуб «Мираж». Мужчины, которые не были похожи на инвесторов. Пачка денег. Девушка, которая получила купюры без флирта. Обрывки разговора.
Ольга слушала, не перебивая. Ее брови медленно поползли вверх.
— И… что именно ты услышала? Конкретно? — спросила она, когда Вика замолчала, задыхаясь.
— Что-то про «нефтянку», которая пройдет через подрядчиков. Про документы на какую-то фирму «Вектор». Спросили про «отгрузку». И… и что нужно последний транш «очистить». И что какая-то Катя его «везет», но боится большого объема.
Ольга откинулась на спинку стула, выпустила длинную струю воздуха.
— Блин, Вика… Это же…
— Это что? — в голосе Вики прозвучал вопль. — Скажи! Я понимаю, что это не совещание! Он что, вор? Мошенник? Он отмывает деньги?
— Тише, тише! — Ольга оглянулась, будто в ее собственной квартире могли быть жучки. — Не кричи такие слова. Давай думать логически. Алексей — бухгалтер. Главный бухгалтер. У него есть доступ к финансовым потокам фирмы. Эти… «схемы» — они же везде есть. Возможно, он просто… оптимизирует налоги для каких-то клиентов. Частным образом. Или помогает с обналичкой. Многие так подрабатывают.
— «Подрабатывают»? — Вика смотрела на сестру с недоверием. — Оль, ты слышишь себя? Это же преступление!
— А что есть не преступление? — резко парировала Ольга. — Жить от зарплаты до зарплаты, считать копейки на бензин, отказывать детям в кружках? Это не преступление? Ты сама радовалась, когда он деньги дал на мою ванную! На ту самую зимнюю одежду детям! На эту свою стиральную машину, которая поет гимны, когда стирает! На что ты думала, он их берет? С неба ловит?
Вика онемела. Она ожидала сочувствия, поддержки, может быть, совместного негодования. Но не этой холодной, циничной логики.
— То есть… ты это оправдываешь?
— Я не оправдываю. Я объясняю реалии, — Ольга перешла на снисходительный, поучительный тон. — Мужчина должен обеспечивать семью. Любыми способами. Смотри на него: он не пьет, не бьет тебя, детей обожает. Домой приносит. И приносит много. Ты сама говорила, что дышать стало легче. А теперь ты, прости, полезла не в свое дело. Увидела, как эта самая колбаса делается, и тебя стошнило. Но ты же ее ела с удовольствием, когда не видела!
— Я не знала, что она такая!
— Ну вот теперь знаешь. И что ты собираешься делать? Бежать в полицию? Сажать отца своих детей? Оставлять их без кормильца? И себя без мужа? На что ты будешь жить, Вика? На твои редкие заказики? — Ольга говорила жестко, безжалостно, тыча в самые больные места.
— Но это же неправильно… — слабо прошептала Вика, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ее моральная уверенность разбивалась о каменную стену бытового прагматизма сестры.
— Правильно-неправильно… Жизнь, сестра, сложная штука. Главное — чтобы в семье все были целы, здоровы и сыты. А каким путем пришли деньги… Наш дедушка в лихие девяностые мешками гречку домой таскал, с базы, где работал. Это по твоим меркам вор? А для нас он был героем, потому что в голодное время семью прокормил.
— Это другое! — попыталась возразить Вика.
— Всегда другое, когда касается тебя лично, — отрезала Ольга. — Мой совет тебе: успокойся. Прими это как данность. Муж зарабатывает для семьи. Не лезь в его дела. Не устраивай скандалов. Ты можешь все разрушить одним своим благородным порывом. Подумай о детях.
В этот момент в квартире зазвучали голоса. Вернулся муж Ольги, Сергей, с их маленьким сыном. Увидев Вику, он широко улыбнулся.
— Викуся! Здорово! О чем тут такие серьезные лица?
— Да так… женские разговоры, — быстро, неестественно весело сказала Ольга, вставая встречать их.
Сергей подошел, похлопал Вику по плечу.
— Как Алексей-молодец? Наш золотой бухгалтер? Говорил ему на прошлых выходных: «Лёш, дай бог тебе здоровья, что выручил». А то нам бы с ремонтом пришлось туго. Так что передавай ему от нас с Ольгой огромный привет и спасибо еще раз!
Его благодарность была такой искренней, такой простой. Он был куплен этими деньгами так же окончательно и бесповоротно, как и Ольга. Они были клиентами Алексея. И клиенты не судят своего благодетеля.
Вика поняла, что она здесь абсолютно одна. Она что-то пробормотала про дела, натянула куртку и вышла, не слушая уговоров остаться на обед.
Она шла по улице, и ветер теперь казался не просто холодным, а враждебным. Звонок телефона заставил ее вздрогнуть. Мама.
— Доченька, это ты к Ольге заезжала? — голос был тревожный.
— Да, мам. Ненадолго.
— Она мне только что звонила. Рассказала… Вичка, родная, ты что в голове себе накрутила? Ну подрабатывает муж. И слава богу! Это в наше время любой тряпкой рад бы прикрыться, лишь бы денег в дом нести. Ты его не пили. Мужчина он серьезный, ответственный. Тебе с таким повезло. Не выдумывай проблем на ровном месте. И, главное, никому ни слова! Ты меня слышишь? Соринку из избы не выноси. Это твоя семья. Его и твоя общая тайна. Ее надо беречь, а не поливать грязью.
Голос матери звучал как мантра, заклинание, призванное усыпить тревогу, заткнуть рот, вернуть все в удобное, тихое русло. «Беречь тайну». Тайну преступления.
— Мам, а если… если это что-то очень серьезное? Если ему грозит тюрьма? — еле слышно спросила Вика.
На том конце провода повисла тяжелая, раздраженная пауза.
— Не накликай! — резко проговорила мать. — Не накаркивай беду. Он умный. Все предусмотрит. Ты лучше о детях думай. Хочешь, чтобы они через колючую проволоку отца навещали? Сиди тихо. Благодари судьбу. И хватит уже нервы всем трепать.
Связь прервалась. Вика медленно опустила телефон. Она стояла посреди шумного города, и вокруг нее кипела жизнь. Но она была в полном, абсолютном вакууме. Ее семья — самые близкие люди — только что сомкнули ряды. Они выбрали сторону денег, спокойствия и удобной лжи. Они купили себе оправдание и теперь требовали, чтобы и она купила себе молчание.
Она осталась одна. С фотографиями в телефоне, с обрывками страшных слов в памяти и с ледяным комом правды в груди, которая больше не находила выхода. Тишина вокруг нее стала оглушительной.
Тишина, в которую Вика погрузилась после разговоров с сестрой и матерью, была особого рода. Она не была умиротворяющей или исцеляющей. Это была густая, тягучая тишина осады. Она заперлась в крепости своих подозрений, а весь внешний мир, включая самых близких, оказался по ту сторону стены — враждебным или равнодушным.
Дни потянулись, как смола. Вика функционировала на автомате: дети, дом, еда. Алексей приходил поздно, вел себя чуть более сдержанно, но прежняя уверенность, увиденная в «Миражe», никуда не делась. Он стал чаще молчать, а когда говорил, то смотрел куда-то поверх ее головы. Между ними выросла невидимая ледяная стена. Он, казалось, угадал ее молчаливый вопрос и отвечал на него своим молчаливым же предупреждением: «Не лезь».
Но именно это молчание, эта стена, подстегивали ее. Страх начал медленно превращаться в холодную, методичную решимость. Если все вокруг — союзники лжи, то ей придется искать правду в одиночку. Она должна знать, на какой пропасти стоит их семья. Чтобы понять, можно ли с нее хоть как-то слезть.
Она начала с малого, с того, к чему имела прямой доступ. Однажды вечером, когда Алексей задержался «на работе», а дети смотрели мультики, она села за общий домашний компьютер. Сердце колотилось предательски громко. Она никогда не проверяла его почту, не рылась в его файлах. Это казалось унизительным. Теперь унижением было молчаливое согласие.
Она открыла историю браузера. Помимо обычных сайтов с новостями, форумов по автомобилям и детским игрушкам, там мелькали совсем другие запросы. Они были сделаны, в основном, поздно вечером или глубокой ночью.
«Схемы легализации доходов через подрядчиков».
«ООО однодневки 2024 проверка».
«Ответственность главного бухгалтера по 174 УК РФ».
«Обналичивание денежных средств через ИП».
«Криптовалюты и анонимные транзакции».
Вика читала эти строки, и ей становилось физически холодно. Ее муж, педантичный и осторожный Алексей, гуглил в их доме, на их компьютере, статьи Уголовного кодекса. Он изучал риски. Значит, он прекрасно понимал, во что ввязался.
Она открыла папку «Мои документы». Среди скан-копий их паспортов, свидетельств о рождении детей и договора на ипотеку нашлась папка с невзрачным названием «Налоги_2023». Внутри, рядом с безобидными файлами, был документ с названием «Вектор_схема.pdf».
Вика щелкнула по нему. Файл был защищен паролем.
Она попробовала несколько очевидных комбинаций: дни рождения детей, их общая дата свадьбы, ее имя. Не подходило. Она замерла, глядя на строку для пароля. И ввела название их первой, давно проданной, машины. Старый ВАЗ-2109, «девятка». Пароль был принят.
Документ открылся. Это была не официальная отчетность, а нечто вроде схемы, нарисованной в простом графическом редакторе. Стрелочки, блоки, названия фирм. В центре — «ООО Вектор». От него стрелки вели к «ООО ПодрядСтрой» и «ИП Смирнов К.А.». Сбоку были цифры: суммы, проценты. И даты. Одна из ближайших дат совпадала с той, что она слышала в клубе: «отгрузка послезавтра». На схеме эта дата была помечена как «финальный транш. Обналичка через ИП. Вывод Крипта?».
Вика распечатала этот файл. Лист бумаги, вылезающий из принтера, казался ей не бумагой, а обвинительным заключением. Она спрятала его на дно своей шкатулки для бижутерии, куда он никогда не заглядывал.
На следующий день она пошла в банк. У них был общий счет, куда Алексей переводил основную зарплату, и его личная карта, о которой он говорил «для рабочих расходов». К счету у нее был доступ. Она заказала выписку за последние полгода.
Ожидая в пластиковом кресле, она чувствовала себя мошенницей. Но когда ей вручили толстую пачку бумаг, все сомнения отступили. Основная зарплата приходила аккуратно, раз в месяц, от его официального работодателя «ОкнаПрофи». Но были и другие поступления. Нечастые, но крупные. По 300, 450, 200 тысяч рублей. Они шли с разных расчетных счетов: от «ООО Вектор», от «ИП Смирнов К.А.», от какой-то «Консалтинговой группы «Альфа»». А потом, почти сразу после поступления, эти суммы снимались наличными в банкоматах в разных концах города, часто ночью. Или переводились на карты с неочевидными номерами.
Это был узор. Четкий, безжалостный узор отмывания денег. Он приводил «грязные» деньги на свой счет, а затем растворял их в наличных или переправлял дальше. А зарплата была лишь легальным фасадом, ширмой для банка и налоговой.
Вечером того же дня, когда дети уже спали, а Алексей, уставившись в экран нового телефона, что-то быстро печатал, Вика не выдержала. Тишина стала невыносимой. Она подошла к нему, встала между ним и телевизором.
— Алексей. Нам нужно поговорить.
Он медленно поднял на нее глаза. В них не было ни удивления, ни беспокойства. Только усталое раздражение.
— Опять? Вика, давай не сегодня. Я устал.
— Ты устал врать? — ее голос прозвучал тихо, но очень четко. — Или устал обналичивать?
Он замер. Вся его расслабленность мгновенно испарилась. Он выпрямился на диване, положил телефон экраном вниз.
— Что ты несешь?
— Я была в «Миражe». В ту самую ночь. Я видела тебя. Видела твоих «инвесторов». Видела, как ты передаешь пачки денег. Слышала, как вы говорили про «очистку транша». И про Катю, которая «везет, но боится».
Лицо Алексея стало каменным, непроницаемым. Ни тени раскаяния, только холодная оценка угрозы.
— Ты за мной шпионила? — его голос стал низким, опасным.
— Я пыталась понять, куда пропал мой муж! — в ее голосе впервые зазвучали слезы — слезы гнева и бессилия. — И я нашла. Он превратился в какого-то… оборотня. Ты что делаешь, Алексей? Отмываешь деньги? Воруешь? Конкретно что?
Он резко встал, возвышаясь над ней. Его глаза горели.
— Я обеспечиваю эту семью! — он прошипел, стараясь не кричать, чтобы не разбудить детей. — Я горбачусь на трех работах, чтобы у вас было все! Чтобы ты не считала каждую копейку в магазине! Чтобы мы могли дать денег твоей алчной сестре на ее золотые обои! Чтобы наши дети ни в чем не нуждались! А ты вместо благодарности лезешь в мой телефон, следишь за мной, как последняя…
— Как последняя что? Жена? — перебила она. — Жена имеет право знать, что ее муж — преступник? Что он может сесть и оставить детей без отца? Ты думал об этом? Хотя бы на секунду?
— Думал! — выкрикнул он, теряя контроль. — Я думаю об этом каждую секунду! Чтобы они не были безотцовщинами, как те мальчишки из моего двора, я и делаю все это! Чтобы у них было будущее! Образование! Старт! А ты хочешь, чтобы мы опять жили в этой конуре и боялись каждого счета за ЖКХ? Это тебе нужно?
Это была та же самая манипуляция, что использовали Ольга и мать, но в сто раз более яростная и отчаянная. Он пытался надавить на ее самое больное, сделать ее виноватой в его преступлениях.
— Есть другие способы, Алексей! Можно искать нормальную работу, можно развиваться, а не… не опускаться в это грязное болото!
— Какие способы? — он истерично засмеялся, но в его смехе не было веселья. — На мою «нормальную» зарплату? Ты живешь в сказке, Вика. Мир так не работает. Все так живут. Кто может — тот так и крутится. Просто ты не видела этого раньше.
— Я не хочу так жить! — крикнула она. — Я не хочу, чтобы мои дети потом узнали, что их благополучие построено на… на грязи! Я не хочу бояться каждого звонка в дверь!
— Тогда привыкай бояться нищеты! — рявкнул он. — Потому что другого выхода нет. Ты думаешь, я могу просто взять и выйти из этой игры? Ты ничего не понимаешь. Ни-че-го.
В его последних словах прозвучала неподдельная, животная fear. Не злость, а именно страх. Это испугало Вику больше всего.
— Что это значит? — тихо спросила она.
— Это значит, что ты должна просто молчать и радоваться, что у тебя есть муж, который тебя обеспечивает. Забудь, что ты видела. Закрой рот. Ради детей. Ради нас всех.
Он взял куртку и ключи.
— Куда ты?
— На воздух. А то я сейчас натворю глупостей. И не вздумай рыться в моих вещах. Это мое последнее предупреждение.
Хлопнула входная дверь. Вика осталась стоять посреди тихой гостиной, в которой еще висело эхо их ссоры. Его страх был заразителен. Теперь она боялась не только за будущее, но и за настоящее. «Ты ничего не понимаешь». «Не могу просто выйти».
Он был не просто преступником. Он был в ловушке. И втянул в нее их всех.
Она подошла к окну. Его фигура быстро удалялась по темной улице. Он не пошел к машине. Он просто шел, сутулясь, засунув руки в карманы. И в этой его походке, впервые за все эти дни, она увидела не уверенного мачо из клуба, а того самого загруженного, усталого Алексея, которого она знала раньше. Только теперь эта усталость была отягощена страшной тяжестью.
Она поняла, что только что перешла Рубикон. Молчаливое противостояние закончилось. Началась открытая война. И у нее на руках не было никакого оружия, кроме распечатанной схемы и выписки со счета. И страха. Всепоглощающего, леденящего страха.
Тишина после того разговора была иной. Она не была пустой — она была наэлектризованной, как воздух перед грозой. Вика и Алексей двигались по квартире, как два отрицательно заряженных иона, избегая касаний, взглядов, любых точек соприкосновения. Общение свелось к необходимым, касающимся детей, фразам, произносимым монотонно, в пространство. Он ночевал дома, но ложился, когда она уже лежала с закрытыми глазами, и вставал раньше, чем она открывала их. Дом превратился в ледяной, идеально функционирующий механизм без души.
Именно в этой атмосфере гнилого перемирия наступил день рождения младшей дочери, Маши. Семь лет. Вика хотела отменить праздник, сославшись на недомогание ребенка, но Маша ждала этот день с таким сиянием в глазах, что дрогнуло даже онемевшее сердце Вики. «Хорошо, — сказала она себе. — Пусть у нее будет этот день. Последний день старой жизни».
Она украсила квартиру шарами, испекла торт, купила дорогой подарок — ту самую интерактивную куклу, о которой Маша мечтала. Деньги на нее, она с горечью отметила, тоже были из «тех самых». Но отказывать ребенку в радости из-за принципов, которых не понимал никто, кроме нее, казалось еще большим предательством.
Родственники начали съезжаться после обеда. Первыми пришли Ольга с Сергеем и сыном. Они ввалились в прихожую с шумом и смехом, принеся с собой холодный воздух и запах дорогих духов.
— С днем рождения, принцесса! — протрубила Ольга, вручая Маше огромного плюшевого медведя в банте. — Ой, Вика, а у вас тут уютненько! Чистенько! — Она окинула квартиру оценивающим взглядом, и Вика поймала этот взгляд. Взгляд сравнивающий: наша новая квартира с евроремонтом и их скромная «хрущевка», которую они так и не смогли поменять.
Сергей крепко обнял Алексея, хлопнул по спине.
— Лёш, братан! Как фраер? Здорово выглядишь! Отдохнувшим! Видно, дело идет, денежки капают.
Алексей, в новой дорогой рубашке, которую Вика видела в первый раз, принял похлопывание с натянутой улыбкой.
— Работаем потихоньку. Проходите, разувайтесь.
За ними приехала мама Вики, Татьяна Петровна. Она привезла торт из магазина и озабоченно-строгое выражение лица. Поцеловав внучку, она сразу же подошла к Вике на кухню.
— Доченька, ты как? Не делаешь глупостей? — спросила она тихо, но с напором.
— Все нормально, мама, — так же тихо ответила Вика, отворачиваясь к плите.
— Нормально — это когда тихо и мирно. Ты мне голову не морочь, я сама все вижу. Он на тебя косо смотрит. Ты ему слово какое сказала? Я же просила молчать.
— Мама, хватит, пожалуйста. Сегодня Машин день.
Затем явился дядя Виктор, брат матери, вечный должник и мастер рассказывать байки о грандиозных проектах, которые «вот-вот стартуют». Он был один, как всегда, в потрепанной кожанке, но с сияющим новым смартфоном в руке, которым он тут же начал хвастаться.
— Видал, сестра? Флагман! Дочь подарила, не мог отказаться. Хоть и неудобно, конечно, — он бросил многозначительный взгляд на Алексея, который разливал сок детям.
Последней, как всегда, с опозданием на час, прикатила свекровь, Галина Степановна. Она была в своем репертуаре: вздохи, жалобы на здоровье и дороговизну жизни, и тяжелые сумки с кастрюлями еды, которую «нужно просто разогреть, сыночек, ты же у меня такой занятой».
Атмосфера в квартире сгущалась по мере наполнения людьми. Дети, возбужденные праздником и сбитые с толку взрослой напряженностью, носились по комнатам. Взрослые расселись в гостиной. Завязались разговоры. Вернее, монологи.
Дядя Виктор, прихлебывая вино, которое принес Алексей (не то, из «Миража», но тоже дорогое), начал первым.
— Вот, Алексей, к слову о делах. У меня там один проект намечается, перспективный очень. Стройка коттеджей под Питером. Но стартовый капитал нужен, хоть небольшой. Инвесторы есть, но им гарантии подавай. Может, обсудим? Ты же в деньгах как рыба в воде теперь плаваешь. Подкинешь миллиончик-другой на пару месяцев? Проценты, само собой, самые выгодные.
Вика, резавшая торт на кухне, застыла с ножом в руке. Миллиончик. На пару месяцев. Он говорил так, будто просил соль передать.
Алексей откашлялся, избегая взгляда Вики, который чувствовал сквозь стену.
— Дядя Витя, сейчас не лучшее время. Все в обороте, сами понимаете. Как освободится — обязательно подумаем.
— Да я не тороплю! — махнул рукой дядя, но в его глазах мелькнуло недовольство. — Просто имей в виду. А то смотрю — другим помогаешь, — он кивнул в сторону Ольги и Сергея, — а родной дядька в сторонке.
Ольга, услышав это, фыркнула, поправляя дорогой шарф.
— Дядя Витя, не сравнивай. Нам Алексей помог, потому что мы не бросаем слова на ветер и знаем, как деньги возвращать. А твои «проекты»… помнишь, как ты в девяностые всю семью в долги вогнал своими ларьками?
Завязался спор, старый, как мир, но наэлектризованный новыми деньгами в семье. Алексей сидел, откинувшись на спинку дивана, с виду расслабленный, но Вика видела, как нервно подрагивает его нога. Он наслаждался. Нет, не наслаждался — он купался в этой новой роли. Роли мецената, добытчика, человека, от которого что-то зависит. Это было для него наркотиком сильнее денег.
Свекровь, дождавшись паузы, вставила своё.
— Алешенька, сынок, я тут к врачу ездила. В платную клинику, как ты советовал. Очень хороший доктор, внимательный. Но анализы, он говорит, дорогие нужны, специальные. И курс уколов… Ценник, конечно, кусается. Говорят, сорок тысяч примерно выйдет. Я, конечно, постараюсь из пенсии…
— Мама, хватит, — Алексей поднял руку, величественным жестом останавливая ее. — Сделаешь все, что нужно. Я позабочусь. Здоровье важнее.
Галина Степановна расплылась в умиленной улыбке, бросив Вике взгляд, полный торжества: «Вот какой у меня сын!» А Ольга ехидно прошипела Сергею на ухо, но так, чтобы все слышали:
— Смотри, как мамочку любит. Аж до сорока тысяч. А нам на ремонт всего двести дал, и то, кажется, потомством попрекать будет.
— Ольга! — строго сказала мать Вики. — Не завидуй. Каждому по заслугам.
— Каким заслугам? — не выдержала Вика. Она стояла в дверях с подносом, полным тарелок с тортом. Голос у нее дрожал от сдерживаемой ярости. — Заслугам в том, чтобы молчать и не задавать вопросов?
Наступила мертвая тишина. Все взгляды устремились на нее. Алексей нахмурился, его глаза послали ей четкий, ледяной сигнал: «Заткнись».
— Вика, что ты несешь? — фальшиво-весело спросила Ольга. — Вопросов о чем? О деньгах? Так мы все тут рады за вас! Правда, мам?
— Конечно, рады, — быстро подхватила мать. — Просто торт, наверное, устала делать. Сядь, доченька, отдохни.
Но дядя Виктор, всегда чуткий к любому диссонансу, уловил ноту. Он прищурился, перевел взгляд с Вики на Алексея.
— А в чем вопрос-то, племянница? Муж домой деньги носит — и слава богу. Или… — он заговорщически понизил голос, — или источник не совсем… гм… легальный? Да все мы понимаем! В наше время иначе не выживешь. Главное — чтобы в семью текло. А вы, женщины, поменьше вникайте. Не ваше это дело — мозги парить.
Это прозвучало как приговор. Как общий, молчаливый договор всех присутствующих. «Мы знаем, что это грязно. Нас это устраивает. И тебя должно устраивать. Сиди и потребляй блага».
Алексей, видя, что напряжение достигает пика, встал. Он поднял бокал с вином.
— Ну что, хватит пустых разговоров. Давайте выпьем за именинницу! За нашу Машеньку! Чтобы у нее все было, и ей никогда не приходилось думать о таких скучных вещах, как деньги!
Все, кроме Вики, поспешно подняли бокалы, ухватившись за этот тост как за спасительную соломинку. Зазвучали поздравления, смех стал снова искусственным, но громким.
Вика поставила поднос и вышла на балкон. За стеклом хлопьями валил первый снег, тихо и бесстрастно. Она вдыхала колючий воздух, пытаясь остудить пожар внутри.
За ее спиной, сквозь приоткрытую дверь, доносились обрывки разговоров. Свекровь опять что-то выпрашивала у Алексея, уже на повышенных тонах. Ольга с Сергеем спорили о том, как лучше вложить «свободные средства». Дядя Виктор рассказывал матери о своем новом телефоне: «Алексей, между прочим, посоветовал модель. Он в этом шармане!»
Она обернулась и прислонилась к стеклу. Со стороны она наблюдала за этим цирком. За своим мужем, который, улыбаясь, раздавал обещания, похлопывал по плечу, кивал. Он был центром этой маленькой вселенной алчности. И все эти люди — ее родная кровь — смотрели на него не как на человека, а как на функцию. На дойную корову. И они уже начали ссориться из-за того, кому доить ее первым и кому больше.
Ее мобильный телефон в кармане завибрировал. Незнакомый номер. Она машинально ответила.
— Алло?
— Вика? — тихий, нервный женский голос, который она слышала впервые. — Это Катя. Мы не знакомы. Но нам нужно срочно встретиться. Насчет Алексея. И… и насчет моего мужа. Я боюсь, что скоро случится что-то очень плохое.
Голос в трубке звучал так, будто женщина говорила, закусив губы, чтобы они не дрожали. В нем была та же нота животного страха, которую Вика слышала в голосе Алексея, но смешанная с отчаянием.
— Катя? — переспросила Вика, сжимая телефон. За ее спиной гремел праздничный гвалт, а в ушах стоял ледяной звон. — Какая Катя? Откуда у вас мой номер?
— Мне дал его Сергей. Муж мой, Слава, работает с вашим Алексеем. Он… он у меня в телефоне ваш номер как «Жена бухгалтера» сохранил. Я месяц набираю и удаляю. Больше не могу. — В голосе послышались слезы, которые она пыталась подавить. — Они сейчас последнюю партию гонят. Самую крупную. И что-то пошло не так. Слава не спит третьи сутки, он как зомби. Он сказал… он сказал: «Если что, звони его жене, у них тоже дети».
Ледяная рука сжала сердце Вики. Она отвернулась к балконному стеклу, закрыв ладонью свободное ухо, чтобы заглушить звуки из квартиры.
— Какая партия? О чем вы говорите? И почему мне звоните?
— Они вас обсуждали. В тот раз в клубе. Слава сказал, что вы, возможно, что-то видели. И что Алексей боится, что вы наделаете глупостей. Я подумала… я подумала, может, вы не одна такая. Может, вы тоже боитесь. Давайте встретимся. Завтра. Только не по телефону. Здесь… здесь могут слушать.
Последняя фраза была выдохнута шепотом, полным паранойи. И эта паранойя была заразительна.
— Хорошо, — быстро согласилась Вика. Она не могла допустить, чтобы этот разговор продолжился, пока за ее спиной сидел Алексей. — Где?
— Торговый центр «Небо» на окраине. Детская площадка на третьем этаже. В два часа. Я… я буду в синей куртке и с рыжей косой. У меня дочка, будем смотреть, как она играет.
Разговор оборвался. Вика медленно опустила телефон, глядя на его темный экран. Катя. Жена того самого «Славы», про которого они говорили в клубе. «Катя везе́т, но нервничает». Она везе́т. И теперь «что-то пошло не так».
Она провела остаток вечера как во сне. Автоматически улыбалась, убирала со стола, мыла посуду, пока Ольга с матерью перешептывались на кухне, бросив на нее косые взгляды. Алексей наливал коньяк дяде Вите, и его громкий, натянутый смех резал слух. Он тоже наблюдал за ней, но теперь его взгляд был не просто холодным, а оценивающим, как у охранника. Она чувствовала себя мыслящим товаром на полке, от которого внезапно потребовали воли.
Наконец, все разъехались. Дети, перевозбужденные и счастливые, заснули, обняв новые игрушки. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Алексей, скинув пиджак, сел на диван и включил телевизор на пустой звук.
— Кто звонил? — спросил он, не глядя на нее.
— Никто. Ошибка, — соврала Вика, проходя мимо в ванную.
Она чувствовала, как его взгляд следует за ней. Стена между ними теперь была не ледяной, а прозрачной, как пуленепробиваемое стекло. Они видели друг друга, но не могли прикоснуться, а каждое слово отскакивало с глухим стуком.
Ночь была долгой и безсонной. Она ворочалась, прислушиваясь к его дыханию. Оно тоже было неровным. Он не спал. Они лежали рядом, два чужих острова в одной постели, каждый на своей льдине страха.
На следующий день, после обеда, Вика сказала, что идет за покупками. Алексей кивнул, уткнувшись в ноутбук. В его позе не было прежней расслабленности, спина была напряжена, как тетива.
Торговый центр «Небо» был новым, безлюдным в дневное время. Вика поднялась на третий этаж к огромной детской площадке, пестрой и пустой. У пластикового замка сидела женщина в синей пуховой куртке. Рыжая коса лежала на плече. Рядом, старательно копавшаяся в песочнице, была маленькая девочка лет четырех.
Вика подошла и села на скамейку в метре от нее. Минуту они молча смотрели на играющего ребенка.
— Спасибо, что пришли, — наконец тихо сказала Катя. У нее было милое, усталое лицо без косметики и темные круги под глазами. Она выглядела не как подруга криминального авторитета, а как такая же замученная мать, как и Вика.
— Вы сказали, что что-то пошло не так, — начала Вика, не глядя на нее.
Катя кивнула, обхватив себя руками, будто ей было холодно.
— Они называют это «схемой подряда». Но это обналичка и отмывание, — она выпалила слова быстро, словно боясь, что ее перебьют или она передумает. — Ваш муж — мозг. Он находит фирмы-однодневки, прокручивает через них контракты, рисует документы. Мой Слава — мускулы. Он находит «исполнителей», курьеров, которые возят наличку, договаривается с безопасными банкоматами, иногда крипту выводит через обменники. Последний заказ… он был от каких-то новых людей. Очень крупный. Слава сказал, что если все чисто, то это последнее дело, хватит нам на жизнь. Но…
Она замолчала, глотая слезы.
— Но что?
— Но эти новые люди… они не наши. Они из другой сферы. Более жесткой. Слава вчера приехал с синяком под глазом. Сказал, что споткнулся. Он мне никогда не врал раньше. А вчера… — она сдавленно всхлипнула. — Они начали торопить. Требовать ускорить «очистку». Алексей что-то там не успевал с документами на фирму «Вектор». И эти… эти новые сказали, что если к завтрашнему вечеру последний транш не будет у них в чистых деньгах, они пойдут другим путем. И это… это значит, что проблемы будут у всех. У Славы. У Алексея. У наших семей.
— Каким другим путем? — холодно спросила Вика, хотя уже догадывалась.
— Я не знаю точно. Но Слава шепнулся с кем-то по телефону, а я слышала: «арбитраж», «силовики», «засветить». Они могут просто сдать нашу схему. В правоохранительные органы. Чтобы отвлечь внимание от себя. Или чтобы наказать за срыв сроков. — Катя повернула к Вике заплаканное лицо. — Вы понимаете? Если они сдадут, наши мужья сядут надолго. Статья 174, легализация. Это до семи лет. А дети? А мы? Нас тоже могут подвести под соучастие. Конфискация. Обыски…
Вике стало дурно. Она представляла себе полицейский наряд у двери, обыск, слезы детей, холодные взгляды соседей. И все это было уже не абстрактной угрозой, а конкретным, вонючим кошмаром, до которого оставались часы.
— Почему вы мне все это говорите? — прошептала Вика. — Что я могу сделать? Я пыталась говорить с ним… Он сказал, что не может выйти из игры.
— Потому что я одна не могу его остановить! — выкрикнула Катя, и девочка в песочнице испуганно обернулась. Катя понизила голос, почти до шепота. — Мой Слава уже не свой. Его купили эти деньги, эта власть. Он меня боится меньше, чем этих людей. Но ваш Алексей… он умнее. Он боится не только их. Он боится потерять все: статус, семью, репутацию. Он висит на волоске. Может, если мы вместе… если мы предъявим им ультиматум… Может, они испугаются. Испугаются потерять нас, детей, этот фасад нормальной жизни. Может, это единственный шанс вытащить их из этой ямы, пока ее не закопали вместе с ними.
Вика смотрела на эту незнакомую женщину, которая стала самым неожиданным союзником в ее личной войне. В ее словах была дикая, отчаянная логика. Алексей держался за семью как за якорь, оправдывая все преступления ее благополучием. Что, если выдернуть этот якорь? Пригрозить потопить его фасадное суденышко?
— У вас есть доказательства? — спросила Вика. — Конкретные. Не мои догадки.
Катя кивнула, порылась в сумке и вынула обычную белую флешку.
— Здесь. Слава по глупости, а может, по браваде, хранил у себя копии некоторых документов. Договоры, акты, номера счетов. И… и список телефонов. В том числе тех, новых. Я скопировала вчера ночью, пока он спал. — Она протянула флешку. Рука ее дрожала. — Я боюсь держать это у себя. Если найдут… Возьмите вы. Сделайте копии. Спрячьте в надежном месте. И… и скажите ему. Скажите Алексею, что у вас есть это. Что если он не остановится, вы отдадите это тому, кто должен.
Это был шаг в пропасть. Приняв эту флешку, Вика переходила из состояния жертвы и наблюдателя в состояние активного участника. Соучастника или спасителя — граница была тонкой.
Она медленно протянула руку и взяла флешку. Пластик был теплым от ладони Кати.
— А что будет с вами? — спросила Вика.
— Я попытаюсь уговорить Славу бежать. Просто собрать вещи и исчезнуть. Пока не поздно. Но он не послушает. Он верит Алексею. Считает его гением. — Катя горько усмехнулась. — Вот ирония. Моя жизнь зависит от вашей силы. От того, сможете ли вы испугать своего «гения» больше, чем его пугают эти уроды.
Девочка подбежала к матери, требуя внимания. Катя обняла ее, прижала к себе, закрывая глаза.
— Мы все в одной лодке, Вика. Она уже течет. Или мы вместе начнем вычерпывать воду, или утонем с нашими драгоценными мужьями.
Вика встала, сжимая в кулаке флешку. Она казалась невесомой и тяжелой, как свинцовая гиря.
— Я попробую, — сказала она, не обещая, просто констатируя факт. — Я позвоню вам.
— Нет, — резко покачала головой Катя. — Не звоните. Они могут прослушивать. Я… я сама как-нибудь дам знать. Будьте осторожны. И… простите меня за все это.
Вика ничего не ответила. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. В кармане ее куртки лежала флешка — маленький кусочек пластика, на котором могла держаться или рухнуть вся их жизнь. Теперь у нее было не только моральное право, но и оружие. Страшное, опасное оружие, которое могло выстрелить в любую сторону.
Она вышла на холодную улицу, и первый порыв ветра обжег лицо. Теперь ей нужно было сделать самый трудный выбор в жизни: как и когда нажать на спусковой крючок. И готова ли она к отдаче.
Флешка лежала в самом дне заварного чайника, который уже лет десять стоял на верхней полке кухонного шкафа без дела. Потом Вика отнесла свой старый, почти разваливающийся ноутбук к соседке Людмиле Петровне, пенсионерке, у которой никогда не было компьютера.
— Людмила Петровна, можно у вас на пару дней оставить? У меня ремонт маленький на кухне, пыль будет, боюсь испортить, — соврала Вика, излучая беззаботную улыбку.
— Конечно, конечно, милая, ставь куда угодно! — обрадовалась соседка общению.
Сами файлы с флешки Вика скопировала в зашифрованный архив и отправила на свой ящик, который создала на публичной почте в интернет-кафе. Пароль состоял из бессмысленного набора букв и цифр, который она записала в свою старую бумажную записную книжку, засунув ее в детскую книжку сказок Пушкина, которую Алексей ненавидел с детства. Паранойя, которой научила ее Катя, пустила корни и расцвела пышным цветом. Она действовала медленно, методично, как сапер на минном поле.
Вечером, когда дети уснули, она почувствовала, что готова. Готова или нет — время вышло. Тиканье часов в тишине квартиры звучало как обратный отсчет.
Алексей сидел за тем самым ноутбуком, с которого она когда-то нашла схему «Вектора». Он что-то быстро печатал, лицо было бледным и сосредоточенным, на лбу выступила испарина. Он не слышал, как она подошла.
— Алексей.
Он вздрогнул и резко захлопнул крышку ноутбука, как будто пойманный на месте преступления подросток.
— Что? — бросил он раздраженно.
— Отключи это. Нам нужно поговорить. Серьезно.
— Вика, я не в настроении. Дело горит.
— То, что горит, — это наша жизнь. И сейчас ты либо уделишь мне пятнадцать минут, либо я начну говорить сама, а ты потом будешь слушать. Только слушать уже будет нечего.
В ее голосе звучала такая непривычная, стальная твердость, что он откинулся на спинку стула и смерил ее долгим, изучающим взглядом. Он увидел что-то новое. Не истерику, не обиду, а холодную, выверенную решимость.
— О чем? — спросил он, играя в равнодушие.
— О «Векторе». О «последнем транше». О новых людях, которые торопят и обещают «пойти другим путем», если к завтрашнему вечеру все не будет чисто. О Кате, которая везе́т этот транш и сходит с ума от страха. О ее муже Славе, который уже ходит с синяками.
С каждой фразой лицо Алексея становилось все каменнее. Он не перебивал. Он просто смотрел, и в его глазах пульсировала ярость, смешанная с паникой.
— Откуда ты… — начал он, но голос сорвался.
— Это неважно. Важно то, что я знаю. И знаю я уже все. Я видела банковские выписки. Я нашла твои схемы на компьютере. И теперь у меня на руках есть не просто догадки. У меня есть копии документов. Договоры, акты, номера счетов. И телефоны. В том числе телефоны тех самых «новых людей».
Она говорила ровно, без повышения тона, как бухгалтер, докладывающий о неутешительных цифрах. Эта деловитость действовала на него сильнее истерики.
— Ты… ты что, украла? — он прошептал с таким невероятным презрением, что у Вики дернулся глаз.
— Я не ворую. Я собираю улики. Чтобы спасти своих детей от того, что ты на них навлек. Потому что завтра, Алексей, наступает тот самый вечер. И у тебя есть выбор.
— Какой выбор? — он фыркнул, пытаясь вернуть себе контроль. — Выйти и подписать себе и всем нам смертный приговор? Ты понимаешь, с кем мы имеем дело?
— Понимаю лучше, чем ты думаешь. Поэтому выбор такой. — Вика сделала шаг вперед, оперлась ладонями о край стола, нависая над ним. — Первый вариант. Завтра утром ты идешь в хорошую юридическую контору, не к тем своим подельникам, а к нормальному, дорогому адвокату по экономическим преступлениям. Ты рассказываешь ему все. Всю схему. Начиная от первого рубля. Ищешь пути, как из этого вылезти с минимальными потерями. Может, нужно будет вернуть часть денег, может, заплатить огромный штраф, может, стать свидетелем. Но ты начинаешь процесс легализации себя. Ты выходишь из игры.
— Ты с ума сошла! — он вскочил, стукнув кулаком по столу. — Они меня убьют! Они сожгут эту квартиру вместе с тобой и детьми, если я хоть слово пикну!
— Второй вариант, — продолжала Вика, как будто не слыша его. — Если ты не пойдешь к адвокату, завтра же, до вечера, я сама пойду в правоохранительные органы. Я сдам все, что у меня есть. Тебя, Славу, этих «новых людей», всю вашу схему. Я стану главной свидетельницей. Да, меня могут трясти, могут обвинять в соучастии, могут отобрать все, что нажито этим способом. Но детей, по крайней мере, я смогу отдать маме. А ты отправишься туда, где тебя уже ждут, судя по всему. И тогда эти «новые люди» будут бессильны. Их интерес к тебе пропадет, когда ты будешь за решеткой. Они ищут деньги, а не проблемы.
Он слушал, и его дыхание стало частым, прерывистым. Он шагнул к ней, сжав кулаки. Она не отступила.
— Ты… ты не посмеешь. Твои дети станут детьми заключенного! Их будут травить в школе! Ты разрушишь их жизнь!
— Их жизнь уже разрушаешь ты! — наконец сорвалась она. — Каждый день, который ты продолжаешь это дело, ты роешь яму под их будущим! Я предлагаю тебе лестницу, чтобы выбраться! Да, это будет больно, унизительно и страшно. Но это выход! Другого выхода нет! Ты сам сказал: нельзя просто выйти из игры. Так давай поменяем правила игры! Через закон!
— Закон? — он истерично засмеялся. — Какой закон? Ты живешь в розовых очках! Они съедят любого адвоката! Они купят кого угодно!
— Тогда что ты предлагаешь? — крикнула она ему в лицо. — Ждать, пока они сами придут и «пойдут другим путем»? Ждать, когда твой друг Слава получит не синяк, а пулю? Ждать обыска здесь, пока Маша и Степа спят в своих кроватках? Это твой план? Сидеть и надеяться, что пронесет?
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент его личный телефон, лежавший на столе, завибрировал и затанцевал. На экране горел несохраненный номер. Алексей посмотрел на него, и все кровь отхлынула от его лица. Он стал серым, как пепел.
— Не бери, — тихо сказала Вика.
Он сглотнул, протянул дрожащую руку и поднес трубку к уху.
— Да… — его голос был хриплым, чужим.
Он ничего не говорил, только слушал. Слушал долго. Его взгляд остекленел, он медленно опустился на стул, будто у него подкосились ноги. Вика видела, как по его виску застучала жилка.
— Я… я понял, — наконец выдавил он. — Сегодня. Да, успею.
Он бросил телефон на стол, как раскаленный уголь. Поднял на Вику глаза. В них не было уже ни злости, ни паники. Был только животный, бездонный страх.
— Это были они. Они сказали… что знают о некоторых «нестыковках» в документах. Что если к полуночи все не будет идеально, они решат, что я… ненадежный партнер. И что с ненадежными партнерами у них короткие разговоры. Очень короткие.
Он обхватил голову руками.
— Ты видишь? Ты видишь, в какой ситуации я? Это не выбор между плохим и очень плохим. Это выбор между немедленной смертью и смертью отсроченной!
— Нет, — сказала Вика, и ее голос вдруг стал тихим и почти мягким. — Это выбор между рабством у страха и шансом на свободу. Пусть ущербную, пусть сложную, но свободу. Они блефуют, Алексей. Им тоже есть что терять. Если ты станешь проблемой для правоохранителей, ты станешь проблемой и для них. Они хотят запугать тебя, чтобы ты сделал свою работу. Я предлагаю сломать их план.
Он смотрел на нее, и в его глазах шла борьба. Гордыня, страх, ярость, отчаяние — все смешалось.
— А если не получится? — спросил он шепотом. — Если адвокат ничего не сможет сделать? Если они успеют раньше?
— Тогда, по крайней мере, мы будем бороться. Вместе. А не ждать, пока один из нас не окажется в морге или в тюрьме. Дай мне шанс нас спасти. Дай этот шанс детям.
Он долго молчал. Минуту, две. В тишине было слышно, как за стеной плачет чужой ребенок.
— Хорошо, — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция. — Хорошо. Я… я попробую. Завтра утром. К адвокату.
Он говорил это, глядя в пол, не в силах поднять на нее глаза. Его плечи ссутулились, вся его напускная уверенность, вся маска «добытчика» рассыпалась в прах. Перед ней сидел испуганный, загнанный в угол мужчина, который наконец увидел пропасть у себя под ногами.
— Я пойду с тобой, — сказала Вика.
Он лишь кивнул.
Вика вышла из комнаты, оставив его одного с его страхом. У нее не было чувства победы. Была только страшная, давящая усталость и осознание, что самое трудное только начинается. Она зашла в детскую, поправила одеяло на Степе, поцеловала в лоб спящую Машу. Эти хрупкие, беззащитные существа были разменной монетой в игре, в которую они не просили играть.
Ее собственный телефон, оставленный в спальне, тихо зажужжал. Неизвестный номер. С тем же кодом, что и у Кати. Вика сжала его в руке, не решаясь ответить. Звонок прекратился. Через секунду пришла СМС:
«Они забрали Славу. Сказали — «на разговор». Не отвечаю. Боюсь. Катя.»
Сообщение было прочитано, и через несколько секунд статус «доставлено» в чате померк. Катя удалила его со своего телефна. На своей стороне.
Вика откинулась на спинку кровати и закрыла глаза. Игра уже началась. И ставки только что взлетели до небес. Ультиматум был принят. Но безопасность не наступила. Теперь они должны были бежать быстрее, чем надвигалась беда.
Глава 8: Цена денег
Адвоката звали Артем Игоревич. Его контора располагалась в деловом центре, в стеклянной башне, откуда открывался вид на весь город. Видя этот вид с сорокового этажа, Вика впервые осознала всю ничтожность и величие их проблемы одновременно. Для города они были пылинкой. Для них самих — вселенной, которая трещала по швам.
Артем Игоревич выслушивал Алексея два часа. Молча, лишь изредка переспрашивая или прося уточнить деталь. Он не выказывал ни ужаса, ни осуждения, ни похвалы. Его лицо было профессиональной маской, за которой скрывалась быстрая, как лезвие, мысль. Вика сидела рядом и держала папку с распечатками. Ее присутствие, молчаливое и непреклонное, не давала Алексею свернуть с пути исповеди.
Когда Алексей закончил, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.
— Ясна ситуация, — наконец сказал Артем Игоревич, откладывая ручку. — Вы пришли с опозданием, но все же пришли. Это уже плюс. Явка с повинной, активное сотрудничество со следствием, возврат средств — это то, на что мы будем опираться.
— А что будет? — глухо спросил Алексей, не поднимая глаз от полированного стола.
— Будет уголовное дело по статье 174 УК РФ. Легализация денежных средств. Скорее всего, по части второй, учитывая суммы и группу лиц. Это лишение свободы на срок до семи лет со штрафом. Наша задача — сделать так, чтобы суд назначил наказание ниже низшего предела. Возможно, удастся выйти на условный срок. Но это в лучшем случае. В худшем — реальный срок, но минимальный, с учетом всех смягчающих обстоятельств.
— А семья? Квартира? — спросила Вика, сжимая пальцы в замок, чтобы они не дрожали.
— Будет конфискация. Все, что приобретено на средства, полученные преступным путем, будет изъято в доход государства. Квартира, машина, дорогие вещи. Если удастся доказать, что часть имущества куплена на чистые деньги — зарплату — его можно будет сохранить. Но это долгая и сложная борьба. Вам нужно быть готовыми к тому, что вы останетесь практически у разбитого корыта.
Алексей сдавленно крякнул, будто его ударили под дых. Все его «достижения», все, ради чего он, как он думал, работал, — превращалось в пыль.
— А те… те люди? Новые? — прошептал он.
— Информация о них будет передана в соответствующие органы. Ваша безопасность после этого… не гарантирована. Но в вашем положении, Алексей, это уже не главная угроза. Главная угроза — суд. Вам нужно будет дать подробные показания. Все схемы, все имена, все суммы. Это ваша цена за смягчение. Вы готовы стать свидетелем?
Алексей медленно кивнул. Гордыня, наконец, была сломлена полностью.
— Хорошо. Тогда начинаем. Сегодня же я подготовлю явку с повинной. Вы подпишете. И мы пойдем. Сами. Пока за вами не пришли другие.
Процесс запустился с неумолимой, бюрократической скоростью. Явка с повинной. Первые допросы. Вика давала показания как свидетель. Папка с документами, флешка Кати, банковские выписки — все пошло в дело.
Мир вокруг них начал рушиться почти сразу, но не так, как они боялись — со взрывами и насилием, а тихо, пошло, буднично.
Первыми, разумеется, отреагировали родственники. Звонок от Ольги раздался вечером того же дня, когда в их квартире прошел обыск. Следователи аккуратно, но тщательно изъяли компьютеры, документы, драгоценности, которые Алексей дарил Вике в последний год.
— Вика, это правда?! — в трубке шипел не голос, а чистая, неподдельная ярость. — У тебя мужей что, мало? Надо было моего благодетеля в тюрьму сажать? Ты знаешь, что теперь с нами будет? Нам кредит отдавать нечем! Нас банк вышвырнет на улицу! Из-за тебя! Из-за твоих идиотских принципов!
— Оль, он преступник, — устало сказала Вика. Она сидела на полу в гостиной, глядя на пустые полки, откуда забрали технику. Дети были у соседки.
— Преступник?! Да он святой был! Деньги в семью носил! А ты что? Сука стервозная, которая решила все порушить! Мама рыдает! У нее давление за двести! Если с ней что случится — на твоей совести!
— Он отмывал деньги, Ольга. За это сажают. И конфискуют все.
— Ну и что?! — пронзительно закричала сестра. — Сидели бы тихо и радовались! А теперь что? Теперь ты с детьми в хрущевке ютиться будешь, и мы по уши в долгах! Поздравляю! Добилась своего, дура!
Трубку бросили. Следом отключился телефон матери. Просто перестал отвечать. Молчание было красноречивее любых слов. Она выбрала сторону. Сторону «нормальной жизни», которую разрушила ее неудобная дочь.
Дядя Витя прислал голосовое сообщение, полное матерной брани и угроз «по-мужски разобраться». Свекровь Галина Степановна приезжала лично, билась в истерике, обвиняла Вику в том, что она «околдовала и сгубила ее мальчика», и требовала вернуть деньги за несостоявшееся лечение.
Их круг общения, тот самый, что собирался на днях рождения и с завистью смотрел на их внезапный достаток, растворился в одночасье. Никто не звонил. Не писал. Не предлагал помочь с детьми. Они стали прокаженными.
Через неделю Алексей, под подписку о невыезде, вернулся дом. Он был тенью самого себя. Следователи отпустили его, но процесс только начинался. Адвокат вел сложные переговоры о смягчении наказания в обмен на полное сотрудничество.
Квартиру, как и предсказывал Артем Игоревич, арестовали. Им дали месяц, чтобы съехать. Машину забрали сразу. Деньги на счетах заморозили.
Они молча упаковывали вещи в коробки. В основном детские игрушки, книги, простую одежду, старую посуду. Все ценное, новое, блестящее — уже не принадлежало им. Алексей работал молча, механически. Иногда он останавливался и смотрел в стену, и взгляд его был пустым, будто он видел там что-то недоступное другим.
Как-то вечером Вика нашла его на балконе. Он стоял, курил (он бросил курить пять лет назад), и смотрел вниз, на огни города.
— Я звонил Кате, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Только что. Ее Славу нашли. В лесу, под городом. Избитого, но живого. Он в больнице. Они его предупредили. А ее с дочкой… они уехали. Куда — не сказала. Сказала только «спасибо». И «прости».
Вика кивнула, прислонившись к косяку. Холодный ветерок обдувал лицо.
— Адвокат сегодня звонил, — сказала она. — Переговоры идут. Есть шанс на условный срок. Но нужно вернуть все, что возможно. Продать то, что не конфисковали, но можно продать. Мою бабушкину дачу, например.
— Продавай, — безразлично бросил он. — Мне все равно.
— Не все равно, — резко сказала она. — Теперь это наша общая реальность. И детей. Им придется менять школу, садик. Им придется отвечать на вопросы. Нам всем придется.
Он наконец повернулся к ней. Его глаза были красными, не от слез, а от бессонницы и стыда.
— Зачем ты это сделала? — спросил он. Не с обвинением, а с искренним, страдальческим недоумением. — Ты могла бы просто… жить. Не знать. Терпеть. У тебя были бы деньги, статус, уважение семьи. А теперь… посмотри на нас.
Вика посмотрела. На пустую гостиную, на коробки, на его сломленную фигуру.
— Я сделала это потому, что хотела спасти тебя. Не твой кошелек. Тебя. Человека. И спасти себя от соучастницы. И детей — от детей преступника, которые однажды все равно узнали бы правду. Пусть теперь мы будем бедными. Зато… чистыми. Хоть немного.
Он ничего не ответил. Прощевал окурок и прошел внутрь, скрывая лицо.
Последний день в квартире настал. Вещи были вынесены. Остались голые стены, паркет, потертый за годы, и призраки воспоминаний. Хороших и плохих. Дети, смутно понимающие, что происходит, но доверяющие родителям, уже были отправлены к той самой Людмиле Петровне на пару дней, пока они не снимут что-то временное.
Вика и Алексей стояли в центре пустой гостиной. За окном садилось солнце, окрашивая комнату в медовые, прощальные тона.
— Что будем делать? — спросил Алексей, глядя в окно. Его голос был пустым.
— Жить, — просто ответила Вика. — Искать маленькую квартиру. Я пойду работать. По-настоящему. Может, в офис. Ты… ты будешь ходить на допросы, встречаться с адвокатом. Потом, после суда… будем смотреть.
— А если дадут реальный срок?
— Тогда будем ждать. Я и дети.
Он обернулся и посмотрел на нее. Впервые за долгие недели он смотрел на нее не как на врага или судью, а как на человека. На женщину, которая, несмотря ни на что, осталась. Которая выбрала самую трудную дорогу, но честную.
— Прости, — выдохнул он. И это было не то «прости», которое просили, чтобы замять скандал. Это было слово, полное боли и осознания всей глубины падения.
Вика молча кивнула. Она не могла сказать «я прощаю». Еще не могла. Слишком свежи были раны, слишком велик страх перед будущим. Но она кивнула. Это было начало. Не прощения, но возможно, однажды, примирения.
Она взяла свою сумку, последнюю коробку с кухонной утварью. Он взял свой потертый рюкзак с документами. Они вышли в подъезд. Алексей щелкнул замком, в последний раз закрыв дверь в их старую жизнь.
Они шли по лестнице вниз, и звук их шагов отдавался эхом в пустой бетонной шахте. Впереди была неизвестность, бедность, суд, позор. Но позади оставалась ложь. И в этой горькой, несправедливой правде был единственный, хрупкий, но реальный шанс. Шанс когда-нибудь снова посмотреть друг другу в глаза без стыда и страха. И, может быть, даже найти в них что-то, напоминающее то, что было когда-то, до всех этих денег, до «Миража», до того, как они забыли, кто они такие на самом деле.