Золотой вечер лип к стеклам лимузина. Артур поправил дорогие часы, браслет холодно щелкнул. Он ловил свое отражение в тонированном стекле – идеальная линия подбородка, дорогая стрижка, взгляд, который, как ему говорили, сводил с ума. Он был прекрасен. Он был богат. Весь мир, казалось, лежал у его ног, мягкий и податливый ковер.
Весь мир, кроме Златы.
Она сидела напротив в баре "Ангар", в старой, потертой кожаной куртке, попивая темное пиво, а не коктейль за десять тысяч. Ее смех, низкий и искренний, резал шум светской болтовни. Артур подошел, и вокруг как будто запахло деньгами и уверенностью. Другие женщины тут же повернули головы.
– Злата, – произнес он, и его голос звучал как обещание. – Ты здесь, как драгоценность в ломбарде.
Она медленно перевела на него взгляд, без восторга, без досады. Просто посмотрела.
– Привет, Артур. Опять вся твоя свита с тобой? – она кивнула на невидимую толпу поклонниц.
– Я один..
Она вздохнула и отодвинула бокал.
– Скучный ты Артур.
Он сел, не дожидаясь приглашения. Сидел так, как учили: развернуто, уверенно.
– Я не понимаю. Вчера на аукционе я купил дорогую картину. Просто так. Могу подарить. Сегодня мой концерн выкупил завод. Я могу облететь полмира на своем самолете, чтобы попробовать кофе, который тебе понравился. Все, что захочешь. Все, о чем другие могут только мечтать.
Злата внимательно смотрела на него, и в ее глазах он не увидел ни зависти, ни восхищения. Была какая-то… усталая жалость.
– Вот видишь, – тихо сказала она. – Ты говоришь только о том, что у тебя есть. Самолет, заводы, картины. Даже красота твоя – она как у этой твоей рубашки. Идеальная, брендовая, без складки. А где ты, Артур?
– Я – это и есть все это! – голос его впервые сорвался на повышенные тона. – Я создал это!
– Нет, – покачала головой Злата. – Ты это приобрел. Ты как прекрасная, дорогущая ваза. Глаз радует, цена впечатляет. А внутри – пусто. Тишина. Заглянешь – эхо от собственных шагов слышно. Ты – пустышка, Артур.
Он замер. Слово повисло в воздухе, грубое, неотполированное, разбивающее все зеркала, в которых он привык видеть себя.
– Ты смеешь… – начал он, но голос предательски дрогнул.
– Я не смею. Мне просто скучно, – Злата допила пиво и поставила бокал. – Ты хочешь, чтобы я велась на тебя? Но вестись можно на содержание, на суть. Мне с тобой не о чем говорить, Артур. Ты не расскажешь, как пахнет дождь в городе. Ты не споешь плохую песню под гитару. Ты даже разозлиться по-настоящему не можешь – сразу думаешь, как это выглядит со стороны.
Она встала, накинула куртку.
– Прощай, красавчик. Ищи тех, кому важна обертка. Их много.
Она вышла, и даже не обернулась в дверях. Артур остался сидеть. Вокруг снова зашептались, заулыбались. К нему подошла эффектная блондинка.
– Артур, какой у вас сегодня потрясающий галстук! – сказала она сладким голосом.
Он посмотрел на нее, а потом на дверь, где только что растворилась Злата. Впервые за много лет он почувствовал, как внутри, в той самой пустоте, которую она опознала, рождается что-то новое. Не покупное. Острая, щемящая, незнакомая боль. И в этой боли было больше жизни, чем во всех его идеальных отражениях, вместе взятых.
– Спасибо, – механически ответил он блондинке, но уже не слышал ее. Он слышал эхо. Эхо своих шагов в большой, красивой, абсолютно пустой вазе.