«Кто она?» — спрашивали Ивана Крамского.
«Неизвестная», — отвечал он. И больше ничего не объяснял.
В 1883 году на выставке передвижников появляется картина, из-за которой не рекомендовали приводить юношей и девушек. Среди социально обличительных полотен — роскошная женщина в коляске на Невском. Мороз. Аничков дворец за спиной. Модное пальто «скобелев», шляпка francisque со страусиным пером, дорогие шведские перчатки. Она смотрит прямо, свысока.
Критик Владимир Стасов не стал искать сложных смыслов: «Кокотка в коляске» (а Вы, кстати, знаете, что означает кокотка?). Общество с облегчением согласилось. Так было проще. Потому что принять другое было опасно.
Её считали:
— куртизанкой,
— содержанкой великого князя,
— Анной Карениной,
— Настасьей Филипповной,
— «Незнакомкой» Блока (хотя стихотворение появится позже).
Самая дерзкая версия — Екатерина Долгорукова, возлюбленная, а затем морганатическая жена Александра II. Аничков дворец в кадре, вызывающий взгляд, невозможность публичного портрета — слишком опасно. Доказательств нет. Но версия упорно не умирает.
И вот главный парадокс. Иван Крамской проповедовал высокую нравственность, писал матерей и духовную красоту, осуждал чувственность — и именно он создал самый чувственный и социально опасный женский образ XIX века. Картина о женщине, которую общество презирает — и которая возвращает это презрение обратно.
—
А для вас «Неизвестная» — это дерзость, угроза или просто красивая сильная женщина?
