В предзакатный час Заречная улица дышала негой и покоем. Старые липы роняли на пыльную дорогу узорчатые тени, а из открытых окон доносился звон чайных ложечек и приглушённый гул вечерних новостей. Нина стояла у калитки своего невысокого, но крепкого дома, методично обрывая сухие соцветия с кустов махровой сирени. Её движения были спокойными, почти механическими, но в уголках плотно сжатых губ таилась усталость женщины, привыкшей нести свою ношу в одиночку.
Нина была из тех, кого в народе называют «стержнем». В свои сорок два она сохранила ту стать и строгость черт, которые не берет время. Муж её, Степан, человек дельный и немногословный, три года назад уехал на заработки в северные края и с тех пор слал лишь короткие письма с переводами. Нина не жаловалась. Она знала цену копейке и верности, ведя хозяйство так безупречно, что у соседей сводило зубы от невысказанной зависти.
Тишину вечера нарушил резкий, капризный звук захлопнувшейся двери соседнего дома — того самого, что красовался новой черепицей и вызывающе ярким забором. На дорожку выпорхнула Лариса, женщина-праздник, чей голос всегда был на октаву выше дозволенного приличиями. В коротком халатике, расшитом павлиньими перьями, она напоминала заморскую птицу, случайно залетевшую в огород к работящим воробьям.
Лариса оперлась о забор, разделявший их участки, и картинно вздохнула, поправляя свежий маникюр.
— Ох, Ниночка, всё трудишься? — пропела она, прищурив густо подведенные глаза. — И не надоело тебе в земле ковыряться? Жизнь-то мимо проходит, пока ты сорняки считаешь.
Нина даже не повернула головы.
— Земля, Лариса, она фальши не любит. Что посадишь, то и съешь. А сорняки... они ведь как люди: лезут туда, где их не ждут, и всё соки из порядочных растений вытягивают.
Лариса недовольно хмыкнула. Её задевал этот ровный, холодный тон соседки. Ей хотелось искры, скандала, ну или хотя бы капли женской слабости, на фоне которой её собственное «счастье» сияло бы ярче.
— Кстати, о посадках, — Лариса манерно поправила локон. — Ты не видела, где моя машина? Виктор обещал к шести пригнать её из починки, а его всё нет и нет. Телефон поет «вне зоны доступа», а мне ведь в город нужно, в парикмахерскую записана. Прямо беда с этими мужчинами, никакого порядка!
Она ждала сочувствия или, на худой конец, раздраженного «откуда мне знать». Но Нина медленно отложила секатор на деревянную скамью. Она выпрямилась, и в её взгляде Лариса вдруг увидела нечто такое, от чего по спине пробежал холодок, несмотря на теплый вечер. Это был взгляд хирурга, знающего, где именно находится очаг болезни.
— Машину ищешь? — тихо, почти шепотом переспросила Нина. — А я вот тебе сейчас покажу, где твой муж.
Лариса натянуто рассмеялась, прижимая ладонь к груди.
— Что ты такое говоришь, Нина? Виктор у мастера, в сервисе на окраине. Просто, видно, задержался, дело-то житейское.
— Пойдем, — Нина сделала шаг к калитке, не терпящим возражений жестом приглашая соседку за собой. — Тут недалеко. В конце нашей улицы, где старый пустырь у речки. Там его «сервис», Лариса. Там его «починка».
Лариса, сама не зная почему, послушно пошла за соседкой. В её душе заворочалось темное, липкое предчувствие. Она всегда подозревала, что за идеальным фасадом жизни Виктора скрываются какие-то недомолвки, но списывала это на его мужскую скрытность и занятость делами. Виктор был статным, видным мужчиной, умел пустить пыль в глаза и всегда баловал жену дорогими подарками. «Мой добытчик», — хвасталась она подругам, игнорируя странные звонки по ночам и внезапные отлучки «по делам фирмы».
Они шли молча. Нина шагала уверенно, её простая косынка слегка трепетала на ветру. Лариса семенила следом, цепляясь полами халата за кусты шиповника. Пустырь в конце Заречной был местом заброшенным. Старая лодочная станция давно сгнила, а густые ивы надежно скрывали берег от случайных глаз.
— Ты с ума сошла, зачем мы сюда пришли? — Лариса остановилась, когда под ногами захрустели битые кирпичи и ржавые консервные банки. — Здесь же только бродяги да пьяницы обретаются. Мой Виктор в таком месте...
— Смотри туда, — Нина прервала её, указывая рукой на старый дощатый сарай, притулившийся у самой кромки воды. Около сарая, скрытый за густыми зарослями ивняка, стоял знакомый Ларисе черный внедорожник.
У Ларисы перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле.
— Машина... Но что он тут делает? Может, колесо проколол?
— Тише ты, — осадила её Нина. — Смотри внимательнее. Сейчас они выйдут.
— Кто «они»? — голос Ларисы сорвался на писк.
В этот момент скрипнула тяжелая дверь сарая. На порог вышел Виктор. Он был не в своем обычном дорогом костюме, а в простой серой фуфайке, которая выглядела на нем на удивление гармонично. Но поразило Ларису не это. Следом за ним на свет вышла женщина. На ней был простой ситцевый сарафан, а в руках она бережно несла тяжелую корзину с бельем. Она что-то тихо сказала Виктору, и тот, рассмеявшись, легко подхватил её на руки, закружил, а затем нежно, с такой любовью, какой Лариса не видела от него уже годы, поцеловал в висок.
Лариса почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Весь её мир, построенный на хвастовстве и внешнем блеске, рушился, превращаясь в прах.
— Это... кто это? — выдавила она из себя, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, жгучие слезы.
Нина посмотрела на неё с горькой усмешкой, в которой не было торжества, а лишь глубокая, выстраданная мудрость.
— Это его жизнь, Лариса. Та, настоящая, которую он от тебя прячет уже пять лет. А женщина эта — Вера. Моя младшая сестра. И мальчик, который сейчас выбежит к ним из дома... — Нина замолчала на мгновение. — Он зовет твоего Виктора отцом. И он не врет, в отличие от твоего мужа.
Из-за угла сарая действительно выбежал вихрастый мальчишка лет четырех. Он с криком «Папа!» бросился к Виктору, и тот, подбросив ребенка в воздух, прижал его к себе так крепко, словно в этом маленьком человечке был весь смысл его существования.
Лариса стояла, не в силах пошевелиться. Ядовитый вопрос о машине обернулся для неё смертным приговором её семейному счастью. Но самое страшное было впереди.
— Ты знала... — прошептала Лариса, поворачиваясь к Нине. — Ты всё это время знала и молчала? Смотрела, как я строю из себя королеву, и смеялась за моей спиной?
— Я не смеялась, — качнула головой Нина. — Я ждала, когда ты сама спросишь. Ты ведь искала машину, Лариса? Вот она. Но вместе с машиной ты нашла правду, которая тебе не по зубам. Пойдем домой. Здесь нам больше делать нечего.
Но Лариса не двинулась с места. В её глазах, еще минуту назад пустых и надменных, теперь разгорался огонь отчаяния и запоздалой ярости. Она поняла: Нина привела её сюда не просто так. У этого «спектакля» был свой режиссер и своя скрытая цель.
Путь назад казался Ларисе бесконечным. Ноги в тонких домашних туфлях спотыкались о каждый корень, а нарядный халат цеплялся за колючие заросли, словно сама природа пыталась удержать её на этом пустыре, в этой новой, пугающей реальности. Нина шла впереди — прямая, спокойная, словно и не она только что разрушила до основания чужую жизнь.
Когда они поравнялись с покосившимся забором Нининого дома, Лариса не выдержала. Она схватила соседку за локоть, заставив ту обернуться.
— Ты... ты чудовище, Нина! — прошипела Лариса, захлебываясь слезами. — Пять лет! Пять лет ты смотрела мне в глаза, принимала от Виктора угощения по праздникам, обсуждала со мной погоду... и знала, что твоя сестра спит с моим мужем? Что у них ребенок? Как ты могла?
Нина медленно высвободила руку. В её глазах не было раскаяния, лишь холодная, как колодезная вода, решимость.
— Зайди в дом, Лариса. Нечего на улице спектакли устраивать. Соседи у нас ушастые, завтра вся Заречная будет знать, как ты на пустыре выла.
Лариса, раздавленная и опустошенная, подчинилась. В доме Нины пахло сушеной мятой и свежевыпеченным хлебом — запахи уютной, правильной жизни, которая теперь казалась Ларисе издевкой. Она опустилась на табурет у окна, обхватив плечи руками.
— Почему сейчас? — глухо спросила она. — Почему ты показала мне это именно сегодня? Из-за того, что я спросила про машину?
— Не только, — Нина поставила на плиту тяжелый чайник. — Ты ведь сегодня собралась в город, к парикмахеру. А на деле — к нотариусу, верно? Справки наводить, как дом на себя одну переписать, пока Виктор «в разъездах».
Лариса вздрогнула. Её маленькая тайна, её «план безопасности» на случай, если чувства Виктора окончательно остынут, оказался известен этой женщине.
— Откуда ты...
— В нашем городке у стен есть уши, а у почты — глаза, — Нина присела напротив. — Ты хотела оставить Виктора ни с чем, Лариса. Ты думала, что он — твой кошелек, твоя личная собственность. Но правда в том, что он никогда не принадлежал тебе полностью. Даже в тот день, когда вы стояли в ЗАГСе.
— О чем ты говоришь? Мы по любви женились! — вскрикнула Лариса.
— По любви? — Нина горько усмехнулась. — Ты полюбила его перспективы, его умение «крутиться» и его столичный лоск. А он... он просто искал тихую гавань, где его не будут спрашивать о прошлом. Но прошлое — оно как сорняк, Лариса. Если корень не вырвать, оно прорастет сквозь любой асфальт.
Нина встала, подошла к старому комоду и достала оттуда пожелтевшую фотографию в простой деревянной рамке. На снимке были две девушки: Нина, еще совсем молодая, с тяжелой косой, и Вера — тоненькая, светлая, с глазами, полными надежды. Между ними стоял парень в армейской форме. Его лицо было смутно знакомым, но черты казались более резкими, еще не тронутыми сытой жизнью.
— Это Виктор? — прошептала Лариса, всматриваясь в снимок.
— Это Витя. Просто Витя, сын тракториста из соседнего села, — ответила Нина. — Они с Верой любили друг друга так, что небо плакало от зависти. Он ушел в армию, обещал вернуться. А потом... потом случилась беда. Вера забеременела, а его матери нашептали, что ребенок не от него. Витя — человек горячий, гордый. Он не стал разбираться. Уехал в город, пропал на годы. Сменил фамилию, оброс связями, нашел тебя — дочку начальника склада, которая помогла ему «встать на крыло».
Лариса слушала, и её лицо бледнело с каждым словом. История её «успешного брака» превращалась в дешевую драму.
— Вера потеряла того ребенка, — продолжала Нина, и голос её дрогнул. — Чуть сама не отправилась вслед за ним. Долго болела, замкнулась. А пять лет назад он вернулся. Приехал тайно, хотел просто взглянуть на родные места. Встретил её у речки... И всё вспыхнуло заново. Он покаялся, Лариса. На коленях ползал. Но бросить тебя он не мог — слишком много на тебе завязано дел, денег, подписей. Да и ты бы его живым не отпустила, мы обе это знаем.
— И ты позволила им... это? Свою сестру толкнула на роль любовницы? — Лариса пыталась найти хоть какую-то опору для своего гнева.
— Любовница — это та, кто берет чужое, — отчеканила Нина. — Вера просто вернула свое. Тот мальчик, которого ты видела — Павлик. Он — второй шанс, который им дала судьба. И я буду защищать этот шанс до последнего вздоха.
— Защищать? — Лариса вскочила, её глаза сверкнули безумием. — Да я завтра же пойду в милицию! Я заявлю о его махинациях, я уничтожу его! И твою святошу Веру вместе с ним!
Нина даже не вздрогнула. Она спокойно налила чай в две чашки и пододвинула одну Ларисе.
— Сядь, Лариса. Ты никуда не пойдешь.
— Это еще почему? — та вызывающе вскинула подбородок.
— Потому что если ты откроешь рот, я расскажу всем, откуда у твоего отца взялись деньги на твое приданое. И куда делся бухгалтер с того самого склада пятнадцать лет назад. Ты ведь думала, что об этом все забыли? А я помню. Мой отец тогда работал в охране, и он видел, кто выходил из конторы последним в ту ночь.
В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Лариса медленно опустилась обратно на табурет. Её руки дрожали так сильно, что чашка зазвенела о блюдце. Она поняла: Нина не просто знала о двойной жизни мужа. Нина держала в руках нити, которые связывали всё их прошлое в один тугой узел.
— Чего ты хочешь? — севшим голосом спросила Лариса. — Денег? Дома?
Нина посмотрела в окно, где сумерки окончательно поглотили сад.
— Мне не нужны твои деньги, Лариса. У меня есть своя земля и своя совесть. Я хочу только одного: чтобы ты исчезла. Тихо, без скандалов. Соберешь вещи, скажешь Виктору, что нашла другого, что уезжаешь в город к какой-нибудь тетке. Оставишь ему дом и машину.
— Оставить ему всё? После того, как он мне изменял?! — Лариса снова попыталась возмутиться, но под взглядом Нины её запал быстро угас.
— Ты оставишь ему не вещи, Лариса. Ты оставишь ему возможность быть человеком. А себе ты оставишь жизнь. Потому что если ты останешься здесь и начнешь войну — ты проиграешь. У Веры есть любовь, у меня есть правда, а у тебя... у тебя только пустая машина, которую ты так старательно искала.
Лариса долго молчала, глядя на пар, поднимающийся от чая. В её голове крутились картины их «красивой» жизни: поездки на море, пышные приемы, завистливые взгляды подруг. Всё это оказалось декорациями в театре теней.
— А если я откажусь? — прошептала она, скорее из остатков гордости, чем из реального намерения бороться.
Нина вздохнула и подошла к окну.
— Тогда завтра утром вся улица узнает, где твоя машина. И кто на самом деле твой муж. А к вечеру к твоему отцу придут люди в погонах. Выбирай, Лариса. Ночь у тебя есть.
Нина вышла из кухни, оставив соседку наедине с её рухнувшим миром. Она знала, что Лариса выберет. Такие, как она, умеют спасать свою шкурку, когда пахнет жареным.
Выйдя на крыльцо, Нина вдохнула прохладный ночной воздух. Где-то там, у речки, в маленьком сарае горела тусклая лампа. Там была её сестра, там был ребенок, который заслуживал отца без лжи и тайн. Нина знала, что совершает грех, шантажируя соседку, но в этом маленьком мире, где справедливость часто запаздывала, ей пришлось взять правосудие в свои руки.
Она посмотрела на звезды. «Прости меня, Степа», — мысленно обратилась она к мужу, который и не догадывался, какие бури бушуют на его родной Заречной улице.
Ночь для Ларисы превратилась в бесконечный кошмар наяву. Вернувшись в свой пустой, вызывающе роскошный дом, она не зажгла свет. Очертания дорогой итальянской мебели, которыми она так гордилась, теперь казались в темноте надгробными памятниками её несбывшимся мечтам. Каждый шорох за окном заставлял её вздрагивать. Ей мерещилось, что это Виктор возвращается домой, и она не знала, чего боится больше: его лжи или его правды.
Она присела на край огромной кровати. В голове набатом стучали слова Нины о бухгалтере, о её отце, о старых грехах, которые, казалось, были надежно похоронены под слоями времени и денег. Лариса всегда знала, что её отец, Иван Петрович, не был святым. Но она привыкла считать это «деловой хваткой», необходимой жестокостью девяностых. А теперь выяснялось, что их семейное благополучие замешено на крови или, как минимум, на чужом горе, о котором Нина помнила слишком хорошо.
«Уехать... Просто уехать и всё оставить?» — эта мысль жгла её изнутри. Лариса посмотрела на свои руки. Они были созданы для холеной жизни, для шелков и кремов, а не для того, чтобы собирать чемоданы в ночи, убегая от соседки-крестьянки.
Но страх был сильнее жадности. Если Нина заговорит, Лариса потеряет не только дом — она потеряет свободу. И отец, её единственный покровитель, окажется за решеткой.
Около трех часов ночи во дворе зашуршал гравий. Сердце Ларисы пропустило удар. Хлопнула дверь машины — той самой «найденной» машины. Послышались тяжелые шаги, скрип входной двери. Виктор вошел в дом, стараясь не шуметь. Он не включал свет в прихожей, вероятно, полагая, что жена давно спит.
Лариса поднялась и вышла в коридор. Она замерла в тени, наблюдая, как муж устало снимает куртку. От него пахло речной прохладой, костром и тем самым дешевым мылом, которое обычно покупали в сельпо. Этот запах был чужим для их дома, он принадлежал той, другой жизни у сарая.
— Не спишь? — Виктор вздрогнул, заметив её силуэт. Его голос был спокойным, но в нем чувствовалась настороженность зверя, почуявшего капкан.
— Ждала тебя, — Лариса вышла на свет. Её лицо, опухшее от слез, без макияжа выглядело постаревшим. — Машину починил?
Виктор замер. Он внимательно посмотрел на жену, словно пытаясь понять, сколько яда вложено в этот вопрос.
— Починил. Свечи барахлили, пришлось повозиться. Извини, что телефон сел, зарядку в конторе забыл.
Ложь лилась из него так легко, так привычно, что Ларисе на мгновение стало физически тошно. Она смотрела на него и видела не успешного бизнесмена, а того самого «Витю, сына тракториста», который пять лет водил её за нос.
— Хватит, Витя, — тихо сказала она.
Он осекся. Имя, которым его никто не называл в этом доме, подействовало как удар током. Он медленно выпрямился, и его лицо окаменело.
— О чем ты?
— Я видела тебя сегодня. У речки. С Верой. И с мальчиком.
В прихожей воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы в гостиной. Виктор не стал отпираться. Он не начал молить о прощении или придумывать нелепые оправдания. Он просто вздохнул — долго, с каким-то болезненным облегчением, словно с его плеч свалилась неподъемная глыба.
— Значит, Нина всё-таки показала, — проговорил он, проходя в кухню и наливая себе воды прямо из-под крана. — Я знал, что рано или поздно она не выдержит. Она Веру бережет пуще глаз.
— Ты предатель, — Лариса пошла за ним, её голос сорвался на крик. — Я дала тебе всё! Мой отец вывел тебя в люди, мы делили одну постель десять лет! А ты... ты завел себе приживалку в вонючем сарае?
Виктор резко поставил стакан на стол. Его глаза сверкнули холодной яростью, которой Лариса раньше никогда не видела.
— Приживалку? — переспросил он вкрадчиво. — Это Вера-то приживалка? Она единственная, кто любил меня, когда у меня за душой не было ни гроша. Она ждала меня, когда ты крутила хвостом перед сыновьями городских шишек. А сарай... В этом сарае, Лариса, больше правды и тепла, чем во всем твоем кирпичном замке с подогревом полов.
— Ты подонок! Я уничтожу тебя! — Лариса замахнулась, чтобы ударить его по лицу, но Виктор перехватил её руку. Его хватка была железной.
— Не надо, Лара. Не делай хуже. Если ты начнешь войну, ты проиграешь. Ты думаешь, я все эти годы просто так бумажки подписывал? Я знаю о твоих «серых» схемах не меньше, чем Нина о твоем отце. Если я упаду — я потащу вас всех за собой. Вере всё равно терять нечего, кроме меня, а вот тебе есть что терять.
Лариса обмякла. Угроза Виктора была последним гвоздем в крышку гроба её прежней жизни. Они стоили друг друга — два лжеца, запертые в золотой клетке. Но теперь клетка была открыта, и снаружи ждала только пустота.
— Уходи к ней, — прошептала Лариса, отворачиваясь. — Уходи прямо сейчас.
— Нет, — Виктор покачал головй. — Сейчас я никуда не уйду. Нам нужно решить, как мы это обставим. Нина поставила тебе условие, я знаю. Она хочет, чтобы ты исчезла. И это единственное, в чем я с ней согласен.
— Ты выгоняешь меня из моего собственного дома? — она снова вспыхнула.
— Это дом, купленный на мои деньги, Лариса. Половина его по закону твоя, и я выплачу тебе твою долю. Но жить здесь ты не сможешь. Заречная улица тебя не примет. Ты здесь всегда была чужой, декорацией. А теперь, когда занавес упал, зрители разошлись.
Он достал из кармана пачку сигарет, закурил прямо в кухне, чего раньше никогда себе не позволял, и сел за стол.
— Завтра ты скажешь всем, что уезжаешь в область. Якобы нашла там работу или любовь — придумай сама, ты мастерица сочинять. Я дам тебе денег на первое время. Квартиру в городе снимешь, отец твой поможет, он еще в силе. А через месяц мы оформим развод. Без шума.
— А Вера? — Лариса посмотрела на него с нескрываемой ненавистью. — Ты приведешь её сюда? На мою кухню? В мою кровать?
Виктор усмехнулся, выпустив струю дыма.
— Нет. Вера не пойдет в этот дом. Он пропитан твоей злобой и фальшью. Мы продадим это место. Нина права: земля фальши не любит. Мы уедем в другой район, купим небольшой домик у леса. Павлик хочет собаку...
Слушать это было выше сил Ларисы. Её муж, её собственность, планировал счастливое будущее с другой женщиной, обсуждая собаку для чужого ребенка, пока она сидела здесь, раздавленная и ненужная.
— Я ненавижу тебя, — тихо сказала она.
— Знаю, — кивнул Виктор. — Но ненависть — это тоже чувство. Оно пройдет, останется только пустота. Иди собирай вещи, Лара. Завтра в восемь утра я отвезу тебя на вокзал.
Лариса поднялась в спальню. Она открыла огромный шкаф, набитый вещами, которые раньше казались ей сокровищами. Теперь это были просто тряпки. Она лихорадочно хватала платья, швыряла их в чемодан, не заботясь о том, что они помнутся. Перед глазами стояло лицо Нины — спокойное, торжествующее в своей правоте.
«Ты победила, — думала Лариса, застегивая замок чемодана. — Ты выжила меня с моей же земли. Но ты не знаешь, Нина, что я еще не всё сказала. Если мне суждено гореть, я позабочусь о том, чтобы искры долетели и до твоего порога».
В её сумочке лежал маленький конверт, который она приготовила для нотариуса. В нем были не только справки о доме, но и старое письмо, найденное ею в вещах Виктора полгода назад. Письмо, которое он так и не решился отправить Степану, мужу Нины.
Лариса подошла к окну и посмотрела на соседний двор. Дом Нины спал, окутанный ночным туманом.
— Ну что ж, Ниночка, — прошептала Лариса, сжимая конверт. — Посмотрим, как ты запоешь, когда узнаешь, о чем твой Степан договаривался с моим Виктором за твоей спиной.
Рассвет над Заречной улицей выдался тяжелым, багровым, словно небо само не хотело просыпаться после этой душной ночи. К восьми часам утра у ворот Ларисы стоял черный внедорожник. Двигатель работал на холостых оборотах, выпуская в прохладный воздух струйки сизого дыма. Виктор, осунувшийся и какой-то внезапно постаревший, грузил чемоданы в багажник. Его движения были резкими, он ни разу не взглянул на окна дома, который еще вчера считал своим оплотом.
Лариса вышла на крыльцо в строгом сером пальто. От былого блеска «павлиньих перьев» не осталось и следа. Она выглядела как женщина, собравшаяся на долгие поминки. Проходя мимо калитки Нины, она на мгновение задержалась. Нина уже была во дворе — она поливала грядки, словно это было самое важное дело во вселенной.
— Уезжаешь? — Нина выпрямилась, прикрыв глаза ладонью от скупого утреннего солнца.
— Твоя взяла, — Лариса подошла ближе к забору. — Ты вымела меня, как сор из избы. Надеюсь, тебе будет сладко спаться на этой пустоте.
— Сладко спит тот, у кого совесть чиста, — спокойно отозвалась Нина. — Ты молодая еще, Лариса. В городе жизнь быстрее крутится, забудешь всё это как страшный сон. Найди себе дело по душе, а не по карману. Глядишь, и человеком станешь.
Лариса криво усмехнулась. Она просунула руку сквозь прутья забора и положила на почтовый ящик Нины плотный белый конверт.
— Это тебе. На память. Раз уж мы теперь так честны друг с другом, было бы несправедливо оставлять тебя в неведении. Ты ведь так любишь правду, Ниночка? Вот и вкуси её до дна.
Виктор нетерпеливо нажал на клаксон. Лариса, не оборачиваясь, села в машину. Автомобиль взвизгнул шинами по гравию и скрылся в тумане, оставив после себя лишь запах жженой резины и тишину.
Нина долго смотрела вслед уехавшей машине. Чувствовала ли она победу? Нет. В груди ворочалось странное, нехорошее предчувствие. Она подошла к ящику и взяла конверт. Руки её, привыкшие к тяжелому труду, вдруг мелко задрожали. На бумаге не было адреса, только размашистая надпись рукой Ларисы: «Святой Нине от грешницы».
Зайдя в дом, Нина села за кухонный стол. Она долго не решалась вскрыть письмо. В комнате громко тикали ходики, отсчитывая секунды её уходящего спокойствия. Наконец, она надорвала край.
Внутри оказалось старое, помятое письмо, написанное на тетрадном листе в клеточку. Почерк был до боли знакомый — Степан. Её Степан, который три года назад уехал на Север, чтобы «заработать на новую крышу и трактор».
«Витя, здорово. Пишу тебе, потому что больше некому. Ты уж прости, что на твой рабочий адрес шлю, Нине об этом знать не след. Ты спрашивал, когда я вернусь. Отвечу честно — никогда. Здесь, в Сургуте, у меня уже два года другая семья. Женщина хорошая, тихая, дочку мне родила. Нине я врать не могу, а правду сказать — духу не хватает. Ты ведь сам знаешь, какая она — кремнем стоит, всё на себе тащит. Узнает — пеплом изойдет. Ты деньги, что я шлю, как-нибудь через свои каналы проводи, чтоб она думала, будто это мои заработки официальные. Пусть живет спокойно, дом ладит. Ты присмотри за ней, Вить. Она ведь нам обоим не чужая была когда-то...»
Нина дочитала до конца и медленно опустила руку. Листок выскользнул и упал на пол. Весь мир, который она так тщательно выстраивала, защищала, ради которого шла на шантаж и жестокость, оказался карточным домиком. Её «верный» Степан, её опора, её гордость — он не просто ушел, он сделал это с молчаливого согласия Виктора.
Так вот почему Виктор так помогал ей всё это время? Вот почему он молча сносил её колючие замечания и всегда был готов привезти стройматериалы или помочь с документами? Это была не добрососедская помощь. Это была плата за молчание. Плата за то, что он скрывал грех её мужа, пока она скрывала его собственный.
Они все знали. Все, кроме неё. Лариса, оказывается, нашла это письмо давно и хранила его как последний козырь, как ядовитую стрелу, которую выпустила перед самым уходом.
Нина поднялась, чувствуя, как в горле закипает горький, надсадный смех. Она подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела немолодая женщина с сухими глазами. «Стержень», — вспомнила она вчерашние мысли. Стержень внутри надломился, но не рассыпался.
Она вышла во двор. Солнце уже поднялось высоко, заливая Заречную улицу ярким, беспощадным светом. У речки, там, где был сарай, она увидела тонкий столбик дыма — Вера топила печь, чтобы сварить кашу Павлику.
Нина подошла к поленнице, взяла топор. Она начала колоть дрова — методично, с какой-то яростной силой. Каждый удар отдавался в ушах звоном. Она колола дрова за свою погубленную молодость, за ложь Степана, за трусость Виктора, за яд Ларисы.
Через час, когда гора поленьев выросла выше забора, Нина остановилась. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Злость ушла, оставив после себя странную, прозрачную пустоту.
Она поняла: правда не приносит счастья. Она приносит свободу, а свобода — это очень холодное чувство. Лариса уехала искать свою долю в городе. Виктор и Вера теперь могли не прятаться, но над ними всегда будет висеть тень того, как они получили это право. А она, Нина, осталась одна на своей земле. Но зато теперь она знала — земля эта действительно не любит фальши.
Вечером к калитке подошел Виктор. Он выглядел растерянным.
— Нина... Лариса сказала мне, что она оставила тебе конверт. Я хотел... я хотел объяснить.
Нина посмотрела на него через забор. В её взгляде больше не было холода, только бесконечная усталость.
— Не надо, Витя. Ничего не говори. Ты ведь теперь свободный человек?
— Свободный, — кивнул он, опуская глаза.
— Вот и иди к Вере. Иди к сыну. А про Степана... забудь. Его для меня больше нет. Ни там, на Севере, ни здесь, в письмах. Я завтра в сельсовет пойду, подам на развод «в связи с отсутствием сведений». Мне мертвые души в доме не нужны.
Виктор постоял еще минуту, словно хотел что-то добавить, но только кивнул и побрел в сторону речки.
Нина заперла калитку на тяжелый засов. Она зашла в дом, сняла со стены фотографию Степана и, не глядя, бросила её в печь. Пламя жадно слизнуло бумагу.
Она села у окна и налила себе чаю. За окном запели сверчки, Заречная улица погружалась в сумерки. Жизнь продолжалась — некрасивая, изломанная, полная горьких тайн, но теперь, по крайней мере, настоящая. Нина знала, что завтра она проснется, выйдет в огород, и сорняков там будет чуть меньше. Потому что самый главный сорняк — ложь — она вырвала с корнем.
