Он ударил кулаком по столу и объявил голодовку. Сказал, что будет сидеть только на хлебе и какао. Мы лишь пожали плечами — насильно кормить его никто не собирался. А врачи уверяли, что когда проголодается, всё равно начнёт есть.
Васька — это из тех парней, которые если что в голову вобьют, то могут годами одну мысль туда‑сюда прокручивать. И кроме этой мысли у него в голове вообще ничего не было. Если он выходил в холл, то общался в основном с дедами с деменцией — и рассказывал им, как раньше кормили лучше.
— А раньше — это когда? — спрашивал я, поневоле слушая.
А он всё вспоминал, как хорошо его кормили в детском доме. Мол, там чуть ли не каждый день давали конфеты или фрукты. Каша была слаще, котлеты мясистей. Дед сидел рядом, кивал и подтверждал, что «раньше было лучше».
— Вася, а ты ведь с мамой и папой жил. Мама вкусно готовила?
Он кривился и говорил, что мама у него была плохая и готовить не умела.
— Хорошо, что я с ней поругался и ушёл в детский дом. А отца бы я на шашлык пустил! — бурчал он.
В личном деле так и было указано: семья неблагополучная, родители состояли в какой-то секте, где нельзя было лечиться — только молиться.
В обед у нас был борщ, рис с овощами и чахохбили, салат из свеклы с чесноком и компот. Хлеба — завались, по нормам больше полбуханки на человека, граммов четыреста. Но Васька брал суп и сразу шёл к ведру с отходами — выливать.
Стёпка, который сидел рядом, просил, что если уж он не будет есть рис, то пусть отдаст ему, а не кормит ведро. Но Васька был из тех, кто живёт по принципу «ни себе, ни людям». Его деньги потрачены на еду — значит, он волен делать с ней что угодно.
Он взял пиалу с салатом и демонстративно бухнул всё в тарелку с рисом и мясом. На него разочарованно смотрели и Стёпка, и дед, который обычно был заложником своих свободных ушей, но даже он поднял глаза. Васька же продолжал мешать это месиво и даже компот вылил туда же.
Мы наблюдали и не вмешивались. Стёп сглотнул. А вот дед вдруг треснул кулаком по столу и как выматерился:
— В стране жить тяжело, а ты еду переводишь! Забыл, как в девяностых выживали?!
(Мат я тут вычистил — в реальности там каждая фраза была через слово.)
— Я 1996 года рождения! — огрызнулся Васька.
— Ах ты мелкий… — и дальше дед опять пустился в мат. — Убирайся из столовой, чтоб глаза мои тебя не видели!
Тут мне уже пришлось вмешаться, успокаивать деда, который грозился стукнуть Ваську ложкой. Ваську я отправил обратно в отделение — голодным. Деда усадил и успокоил. Благо алкогольная деменция быстро выматывает эмоции — через две минуты он уже не помнил, что случилось и продолжал кушать рис с мясом.
Василию же мы так и не смогли доказать, что надо есть и суп, и кашу. Конечно, на полдник он с удовольствием поглощал сладкие булочки, печенье или когда давали фрукты. Но крови он нам попортил ещё — особенно когда однажды устроил истерику и решил меня уволить, потому что «я получаю зарплату из его пенсии, которую у него отбирают директор и соцработники». Но это уже совсем другая история.
Васька - это бунтарь против мира, а по факту сам же себе и враг. Он смотрит на меня с вызовом, и я понимаю: его голодовка — это не просто каприз. Это единственный доступный ему язык, на котором он может заявить: «Я существую! Я решаю!». Пусть решение идиотское — не есть вкусное чахохбили. В детдоме он был сыт конфетами и вниманием? Или просто был важен — как объект заботы? А здесь, в интернате для взрослых, его «важность» испаряется. И чтобы вернуть её, он устраивает спектакль с выливанием борща. Это крик: «Посмотрите на меня! У меня есть власть! Хотя бы над этой тарелкой!».
Дед, с его матом и памятью о девяностых, на самом деле был ближе всех к истине. Он увидел не бунт, а кощунство. Преступление против самой основы жизни — еды. И в своем дементном гневе он был более человечен, чем Васька в своём упрямстве.
По традиции хочу вас обнять. Попросить подписаться и поставить лайк. Приподнимаю, кружу, ставлю.