Первое, что я ощутила — не боль. Острая, сладкая пустота под рёбрами. Будто всё нутро аккуратно вынули, оставив ледяную скорлупку.
Телефон лежал в руке, тяжёлый, как гиря. Андрея. Старый «кирпичик», который должен был давно стать частью строительного мусора в нашей новой — нет, в его новой — квартире. Выносила последнюю коробку со своим хламом. Зацепилась за оторванный плинтус в кладовке, и из щели выскользнул этот чёрный прямоугольник. Батарея, чудо, жива. Логотип яблока загорелся, как злой глаз.
Пароль. Ввела нашу старую дату. 12.09.
Экран разблокировался.
Мысли не было. Только свинцовый холод. Я медленно сползла по стене на пол и открыла «Сообщения».
Один чат. Одно имя: «Папа».
15 октября 2009.
Папа: Привет, сынок. Как она?
Андрей: Всё ок. Ноет про съёмную квартиру. Говорит, тесно.
Папа: Терпи. Помни план. Сейчас главное – закрепиться. Роди ей ребёнка. Прописка у тебя уже есть, а после рождения – и у него. Права появятся. Тогда и поговорим об этой двушке. Моя жена (твоя мама, прости Господи) ничего не узнает. Наше с тобой дело.
Андрей: Понимаю. Но тяжело. Она хочет своего.
Папа: И будет у неё своё. Через нас. Через эту квартиру. Ты думал, я зря согласился на ваш брак? Она сильная. Лошадь. Таких нужно впрягать в нашу телегу. А не свою строить. Потерпи.
Я перестала дышать. Буквы плясали. «Лошадь». Меня. Целевую, выносливую лошадь.
Год за годом. Переписка — хроника моего ослиного труда.
Мой голос в жизни: «Андрюш, давай откладывать, скоро накопим на взнос».
Его голос мне: «Конечно, солнышко. Я как раз премию получу».
Его голос ему, в телефон: «Пап, она опять про ипотеку. Гонит.
Отец: «Успокой. Скажи, что копишь. А сам скидывай лучше мне. Я тут присмотрел вариант выгоднее – гаражный кооператив. Тихо. Для нас».
Каждая моя «напряжёнка», каждое репетиторство по ночам, каждый отказ от моря — всё это утекало в их «гаражный кооператив». В их мужскую копилку. Пока я рожала и поднимала ночами сына, они «осваивали активы». Пока я верила в общую мечту, они строили свою крепость. Из кирпичей моего доверия.
А потом… отец умер. Инфаркт. Андрей был убит. Искренне. Плакал на моём плече: «Он был мне всем, Кать…» И я, дура, гладила его по голове. Жалела.
Через неделю после похорон.
Андрей (последнее сообщение в чат): Пап, ты как там?.. Жаль, что не дожил. Квартира теперь полностью моя по завещанию. Спасибо. Я всё сделаю, как говорили. Её хватит ещё лет на пять, пока Алёшка подрастёт. А там… посмотрим.
Я оторвалась от экрана. Наша — его — гостиная. Ремонт, который я выбивала скидками. Диван, который выбирала до дрожи. Фотография в инстаграме: «Сбылась мечта! Наше семейное гнездышко!». Сотни лайков. «Катя, ты счастливица!», «Какой муж молодец, обеспечил!».
Обеспечил. Да.
Дверь открылась. Вошёл он. С сумкой из дорогого гастронома. Улыбка.
— Всё, сюрприз готов! Гостей через час ждать. — Его друзей. На новоселье.
Он увидел моё лицо. Увидел телефон. Улыбка сползла.
— Кать? Что такое?
— Что такое, Андрей? — Мой голос прозвучал из соседней комнаты. — Я нашла… бизнес-план. На пятнадцать лет. Детальный.
Он положил сумку. Лицо стало каменным. Тот взгляд, что я раньше принимала за сосредоточенность. Теперь видела — калькуляция ущерба.
— Отдай телефон.
— Зачем? Всё прочитала. «Лошадь». Выносливая. — Я встала. Ноги не дрожали. Я парила в пустоте. — Пятнадцать лет я была инвестиционным активом. И Алёшка — часть пакета. Для получения прав.
— Ты ничего не понимаешь! — Его голос сорвался, в нём зазвенела паника. — Это была страховка! Папа хотел нам безопасности!
— НЕ НАМ! — Рёв вырвался из меня нечеловеческий. Он ударился о стены его квартиры. — ТЫ! И ОН! Вы создали пирамиду, где я была и вкладчиком, и товаром! Я ПЛАТИЛА ЗА СВОЁ РАБСТВО, АНДРЕЙ! Копейка к копейке! Слеза к слезе!
Он шагнул ко мне, рука потянулась вырвать телефон. Я отпрыгнула.
— Отдай. Это просто переписка. Ничего не значит.
— Значит ВСЁ. — Я прошептала. — Значит, каждый поцелуй, каждое «люблю» было… техзаданием. Сметой. Ты не муж. Ты — проектный менеджер. Успешный. Проект «Семья Родионовых» закрыт. С перевыполнением плана.
Он замер. И в его глазах я увидела не раскаяние. Оценку. Он взвешивал: обезвредить или пустить под нож? Лошадь вышла из повиновения.
— Катя, давай поговорим спокойно. Всё объясню.
— Объясни, — тихо сказала я. — Объясни, как можно было каждый вечер смотреть мне в глаза, зная, что вы обокрали меня и нашего сына. Не денег. Веры. Объясни, как это?
Он молчал. Не мог. В его схеме не было статьи «душа». Только активы и пассивы.
— Чего ты хочешь? — спросил он сдавленно. Деловой тон.
— Хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Не на актив. На женщину, которую убил. Посмотри.
Он попытался. Но его взгляд скользнул по мне, как по балансовому отчёту, и снова упёрся в телефон. Главный компромат.
— Половина, — хрипло сказал он. — Официально. По закону. Ты имеешь право. Не буду оспаривать.
Милость короля. После пятнадцати лет каторги.
Я медленно положила телефон в карман.
— Я не хочу твоей половины, Андрей. Не хочу ничего, что связано с этими стенами. Они видели, как ты играешь в любящего мужа. Они тоже соучастники.
Я прошла мимо к выходу. Он не остановил.
— Куда ты? Алёшка в школе…
— Заберу. Сегодня же.
— И что? Всем расскажешь? — в его голосе — животный страх. Не за меня. За репутацию. За друзей, которые скоро придут на новоселье.
Я остановилась в дверях. Оглянулась. В последний раз.
— Нет. Только себе. Каждый день. А тебе… тебе придётся жить с этим. В этой прекрасной квартире. С этой прекрасной тайной. Ты выиграл, Андрей. Получил всё.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Как страница прочитанной книги. Книги, которую написал не я.
На улице ветер ударил в лицо. Я достала телефон. Палец завис над кнопкой удаления чата. Стери — и не будет доказательства. Только шрам.
Я не стёрла.
Я положила его обратно в карман. Это был не груз. Это был якорь. Ржавый, уродливый, но мой. Единственная правда в этой отравленной лжи.
Я пошла в школу за сыном. Мне нужно было решить, как сказать шестилетнему мальчику, что папина любовь была частью бизнес-плана.
Самое страшное — я до сих пор не знаю, что больнее: его предательство или то, что где-то глубоко, в самом тёмном уголке, я… понимаю его логику.
И от этого ненавижу себя сильнее.
А как поступили бы вы? Взяли бы свою половину? Или, как она, сочли бы эти деньги платой за собственное унижение?