— Ты опять будешь эту свою постную дрянь варить? — Валентина Ивановна стояла в дверном проёме кухни, упирая руки в бёдра так, будто собиралась отбивать атаку врага. — У меня от твоих грибов с картошкой желудок скручивает, как тряпку.
Ольга не обернулась. Нож в её руке ритмично стучал по доске: тук-тук-тук. Клубни падали пластинками, ровными, почти геометрически точными. Она всегда так делала, когда злилась — превращала хаос внутри в порядок снаружи. Острый нож, чёткие движения, никакой мелкой возни. Кот Васька, устроившийся под столом, при каждом ударе вздрагивал усами, но не убегал — привык.
— Сегодня среда, — сказала Ольга, не повышая голоса. — У церкви пост. А у нас в холодильнике — пустота. Так что выбирай: грибы с картошкой или голод.
— Церковь? — свекровь фыркнула, входя в кухню и тут же хватая со стола последний кусок хлеба. — Ты в церковь ходишь только когда зарплату получают. А пост у тебя начинается, как деньги кончаются. Я это давно подметила.
Ольга положила нож. Медленно. Очень медленно. Повернулась. Валентина Ивановна стояла у плиты, разглядывая сковородку с подозрением, будто там вместо лука жарились тараканы.
— А вы что подметаете, Валентина Ивановна? Свои закрома проверяете? Или опять в мою сумку залезали, пока я в душ принимала?
— Я?! — свекровь аж подпрыгнула. — Да я бы твои тряпки не тронула! У меня свои есть, нормальные, не из «Зары» распродажной!
— Распродажной? Это вы про моё пальто за двадцать пять тысяч? Которое я три месяца копила? А ваше «нормальное» — из «Пятерочки», с этикеткой на рукаве.
— Детка, — вмешался Максим, появляясь в дверях в помятых трениках и с лицом только что проснувшегося младенца. — Вы чего с утра дерётесь? Мама просто спросила про еду.
— Она не спросила. Она пришла с инспекцией, — Ольга снова взяла нож. — Как будто я тут не хозяйка, а кухарка в вашей усадьбе. С правом на ночёвку.
— Оля, ну хватит уже! — Максим почесал живот, зевнул широко, обнажая коронку на жевательном зубе — подарок трёхлетнего безделья. — Мама волнуется. Мы же семья.
— Семья? — Ольга рассмеялась — коротко, безрадостно. — Семья — это когда все работают. Или хотя бы один не лежит на диване и не ждёт, пока жена притащит ему деньги на такси к Коле.
— Коля — друг! — обиделся Максим. — У него сейчас трудный период, я его поддерживаю.
— У Коли трудный период уже пять лет. С тех пор как его жена ушла. А у тебя трудный период начался, как только ты уволился с последней работы. И знаешь, в чём разница? Коля хоть пытается что-то делать. А ты... ты просто ждёшь, пока мир сам тебя накормит.
— Я ищу! — повысил голос Максим. — Просто сейчас кризис, все сокращают...
— Кризис? — Ольга отложила нож и вытерла руки о фартук — тот самый, с вышитыми котиками, который ей подарила мама на новоселье десять лет назад. Фартук потёртый, но она его не выкидывала — как и многое другое в этой жизни. — Кризис у тебя в голове, Максим. А у меня — в кошельке. Потому что я одна работаю. Три года одна. Три года плачу за эту квартиру, за свет, за газ, за твою маму, которая живёт тут без прописки и считает, что я ей обязана.
— Обязана?! — Валентина Ивановна всплеснула руками. — Я тебе как мать! Я тебя в дом пускаю, а ты мне «обязана»?!
— Вы мне не мать. И в дом вы не меня пустили — я тут живу с рождения. Эта квартира — моя. Наследство от отца. А вы тут — гости. Временные.
Тишина. Только шипел лук на сковороде да тиканье старых часов над холодильником — тех самых, которые отец привёз из Германии в девяностые и которые до сих пор шли, хоть и отставали на десять минут.
Максим сел за стол, потянулся к солонке. Его движения были вялыми, как у человека, который давно перестал верить, что его действия что-то меняют.
— Слушай, Оль... — начал он неуверенно. — А насчёт премии... ты ж получила вчера? Может, мы бы куда-нибудь съездили? В Анапу, например. Мама давно не отдыхала.
Ольга замерла. Премия. Пятьдесят тысяч рублей — за проект, над которым она билась два месяца, приходя домой в десять вечера и уходя в семь утра. Премия, о которой она никому не говорила. Даже подруге Ленке, с которой пила кофе по утрам в «Старке» у метро.
— Откуда ты знаешь про премию? — спросила она тихо.
— Ну... — Максим потупился. — Так... слышал.
— От кого?
— Да неважно! Главное — мы подумали, может, съездить отдохнуть? Ты бы от нас отдохнула, мы от тебя... Все довольны.
Ольга подошла к столу. Не торопясь. Села напротив мужа. Посмотрела ему в глаза — в эти добрые, тусклые глаза, в которые когда-то влюбилась. Глаза человека, который верил, что мир сам придёт и положит ему хлеб на стол.
— Максим, — сказала она мягко. — Кто тебе сказал про премию?
— Ну... мама спросила у твоей коллеги... как её... Наташи. Та, что в бухгалтерии работает. Мама с ней в поликлинике познакомилась, на приёме у терапевта...
Ольга закрыла глаза. Наташа из бухгалтерии. Которой она однажды подарила шоколадку на день рождения. Которой жаловалась, как тяжело одной тянуть семью. И которая, видимо, решила, что свекровь — это почти родственница, а значит, можно делиться секретами.
— Валентина Ивановна, — сказала Ольга, открывая глаза. — Вы ходите за мной по пятам? Расспрашиваете моих коллег? Изучаете мой график?
— Я за тобой не хожу! — возмутилась свекровь. — Я просто... интересуюсь. Ты же моя невестка!
— Бывшая невестка, если так пойдёт, — пробормотала Ольга.
— Что?!
— Я сказала — бывшая. Потому что я устала. Устала быть банкоматом, горничной, психологом и бесплатной сиделкой в одном лице. Три года, Максим. Три года я работаю за двоих. А ты что делал? Играл в «Доту»? Пил пиво с Колей? Обсуждал, как всё плохо и как тебя никто не понимает?
— Я искал работу! — Максим ударил кулаком по столу. Васька под столом шарахнулся в угол. — Ты думаешь, мне легко? Мне тридцать пять лет, а я без работы! Кто меня возьмёт?
— Тот, кто увидит, что ты хочешь работать. А не тот, кто увидит, что ты готов лежать на диване и ждать манны небесной. Или, как в твоём случае, жены с зарплатой.
— Ну и что ты предлагаешь? — Максим встал, нервно теребя край футболки. — Чтобы я ушёл? Чтобы мама осталась одна в своей комнате в Нижнем?
— Предлагаю? — Ольга тоже встала. — Я ничего не предлагаю. Я констатирую. Ты три года ничего не делаешь. Твоя мама живёт у меня без спроса, лезет в мои дела, проверяет мои сумки и расспрашивает моих коллег. А я... я просто устала. Сегодня утром я проснулась и поняла: я больше не хочу так жить.
— Это ультиматум? — спросила Валентина Ивановна, вставая и надевая поверх домашнего халата пальто — тот самый защитный жест, которым она всегда заканчивала споры.
— Нет. Это констатация факта. Я подам на развод. А вы, Валентина Ивановна, собирайте вещи. У вас временная прописка. По закону я могу вас выписать в течение месяца.
— Ты не посмеешь! — свекровь аж задохнулась. — Я столько лет здесь живу! Я тебе как родная!
— Вы мне не родная. И никогда не были. Вы — мама моего мужа. Который три года сидит на моей шее. А теперь — бывшего мужа.
Ольга взяла сумку с вешалки у двери. Ключи. Телефон. Кошелёк. Всё необходимое для жизни. Она остановилась у порога, обернулась.
— Квартира на мне. Полностью. Отец переоформил ещё при жизни — на всякий случай. Он знал твою маму, Максим. Предвидел.
И вышла. Дверь закрылась тихо — без хлопка. Ольга всегда закрывала двери тихо. Громкие хлопки — для тех, кто хочет произвести впечатление. А она уже никого не хотела впечатлять.
Улица встретила прохладным ветром с запахом мокрого асфальта и свежеиспечённого хлеба из булочной на углу. Ольга шла медленно, не целясь никуда. Просто шла. Солнце пробивалось сквозь серые тучи, играя бликами на лужах. Она думала о том, как странно: три года она жила в напряжении, в вечном ожидании следующего конфликта, следующей просьбы «одолжить», следующего упрёка — а теперь, когда всё рухнуло, чувствовала не панику, а странную лёгкость. Как будто сбросила рюкзак, набитый камнями, который таскала годами и уже забыла, каково это — идти без него.
Телефон в кармане завибрировал. Максим. Она не ответила. Вибрация повторилась через минуту. Потом ещё раз. Потом — тишина. Ольга улыбнулась. Он сейчас сидит на кухне, смотрит в стену и думает, что она вот-вот вернётся — раскается, попросит прощения, скажет, что пошутила. Так было всегда. Она кричала, уходила к подруге на пару часов — и возвращалась. Потому что жалела. Потому что верила в «в следующий раз». Потому что боялась одиночества.
Но сегодня было иначе. Сегодня она не вернётся.
Она зашла в «Старк» — тот самый, где каждое утро пила кофе с Ленкой. Ленка уже сидела за своим обычным столиком у окна, листая телефон.
— Оля? — удивилась она, увидев подругу. — Ты же на работе должна быть. Или... — её глаза расширились. — Ты его бросила?
— Пока не бросила. Но собираюсь, — Ольга села напротив, заказала капучино. — Они узнали про премию. Мамаша твоя коллегу Наташу расспросила.
— Наташа? — Ленка скривилась. — Эта сплетница? Я же говорила — не рассказывай ей ничего личного!
— Я ей не рассказывала. Просто... она видела, как мне премию выдали. И решила, что свекровь — это почти семья.
— Свекровь — это враг в окопах, замаскированный под «я тебя как дочку», — фыркнула Ленка. — Слушай, а ты серьёзно? Развод?
— Абсолютно. Я больше не могу. Три года, Лен. Три года я одна работаю, одна плачу за всё, одна решаю все проблемы. А он... он даже цветы мне не подарил на день рождения. Сказал — «денег нет». Хотя в тот же день купил Коле новый геймпад за шесть тысяч.
— Сволочь, — коротко сказала Ленка. — Но ты уверена? Квартира-то твоя?
— Моя. Отец переоформил после смерти мамы. Предусмотрительный был. Знал, что Максим... ну, такой.
— А свекровь?
— У неё временная прописка. Я её выписываю. Без проблем.
— И что она будет делать?
— Это уже не мои проблемы, — Ольга сделала глоток кофе. Горячий, горьковатый, с пенкой. Как жизнь. — Я устала быть для всех спасательным кругом. Пора спасти саму себя.
Ленка посмотрела на неё с уважением.
— Знаешь, я всегда думала — ты слишком мягкая. Слишком терпеливая. Но сейчас... сейчас ты мне нравишься.
— А раньше не нравилась?
— Раньше нравилась. Но жалела тебя. А сейчас — уважаю.
Ольга улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
Домой она вернулась ближе к вечеру. Квартира была тихой. Ни храпа Максима из спальни, ни стука кастрюль от свекрови на кухне, ни телевизора, включенного на полную громкость. Только Васька, свернувшийся клубком на её подушке, и запах пустоты.
Она прошла на кухню. На столе лежала записка от Максима: «Мы уехали к тёте в Нижний. Не звони». Почерк детский, нервный. Ольга смяла записку и бросила в мусорку. Не звонить — это было последнее, чего она хотела.
Она включила чайник, достала овсянку — ту самую, которую три года не варила, потому что «некогда», «некогда», «некогда». Теперь было время. Время на всё.
Дзынь-дзынь.
Домофон.
Ольга подошла, нажала кнопку.
— Кто?
— Ольга? Это я. Саша.
Она замерла. Саша. Второй муж. Тот, с кем она прожила пять лет и от которого ушла семь лет назад — потому что он работал по шестьдесят часов в неделю, приходил домой мёртвым и забывал обо всём на свете: о днях рождениях, о годовщинах, о том, что она тоже устала.
— Что тебе нужно? — спросила она холодно.
— Можно подняться? Поговорить.
Она молчала секунду. Две. Три.
— Поднимайся.
Саша появился на пороге через три минуты. Выглядел... иначе. Не так, как в памяти — взъерошенный, уставший, с тёмными кругами под глазами. Сейчас он был аккуратен: стрижка, борода подстрижена, пальто — не дешёвое, но и не кричащее. В руках — бумажный пакет из «ВкусВилла».
— Привет, — сказал он тихо. — Я слышал... от общих знакомых. Что у тебя... проблемы.
— Проблемы закончились, — ответила Ольга, не приглашая его войти. — Муж уехал. С мамой.
— Я так и понял. — Саша поставил пакет на пол. — Я принёс тебе кое-что. Сыр, ветчина, хлеб... ну, чтобы не варить опять свою овсянку.
Она удивлённо подняла бровь.
— Ты запомнил про овсянку?
— Я многое запомнил, Оль. Больше, чем ты думаешь.
Она впустила его. Он прошёл на кухню, огляделся.
— Всё так же... уютно.
— Уютно — это когда нет свекрови, которая лезет в твои шкафы, — сказала Ольга, садясь за стол. — Чего хотел?
Саша сел напротив. Положил руки на стол — сильные, с коротко остриженными ногтями. Рабочие руки. Не такие, как у Максима — мягкие, без мозолей.
— Я развёлся год назад, — сказал он просто. — Жена ушла к другому. Моложе, богаче. Я... долго приходил в себя. Жил у мамы. Как твой Максим, кстати.
— Не сравнивай себя с ним.
— Я и не сравниваю. Я говорю — я понял. Понял, что тогда, с тобой... я был дураком. Думал, работа — главное. Думал, если я приношу деньги, то всё остальное — неважно. А оказалось — важнее всего то, что я игнорировал.
— Цветы на день рождения? — усмехнулась Ольга.
— Цветы. И ужины. И разговоры. И просто... быть рядом. Не телом, а головой. Я тогда головой был на работе. А сейчас... сейчас я понял, что жизнь коротка. И если есть шанс всё исправить — надо брать.
— Исправить? — Ольга посмотрела на него внимательно. — Саша, мы развелись семь лет назад. У нас нет общих детей, общих счетов, общих воспоминаний, кроме плохих. Что ты хочешь исправить?
— Хочу попробовать снова. Не сразу. Не сегодня. Просто... быть рядом. Как друг. Если захочешь.
Она молчала. Смотрела на него. Вспоминала: как он приходил домой в три ночи, пахнущий офисом и усталостью; как забывал вынести мусор; как однажды подарил ей на годовщину — флешку. «Чтобы документы носила», — сказал. А она мечтала о серёжках.
Но вспомнила и другое: как он вставал ночью, когда ей было плохо; как возил её к родителям каждые выходные, хотя ненавидел их дачу; как однажды, когда она плакала из-за уволенного с работы отца, просто обнял и молчал — без советов, без «всё наладится».
— Я не знаю, Саша, — сказала она наконец. — Я только избавилась от одного хаоса. Не уверена, что готова к новому.
— Это не хаос. Это... возможность. Подумай. — Он встал. — Я ухожу. Пакет оставлю. Если передумаешь — позвони. Номер у тебя есть.
Он ушёл так же тихо, как и пришёл. Ольга осталась одна. Раскрыла пакет: действительно, сыр, ветчина, батон. Ещё йогурт и клубника. Она улыбнулась. Саша всегда умел выбирать еду. В этом он никогда не подводил.
На следующее утро зазвонил телефон. Максим.
— Мама в больнице, — сказал он без приветствия. Голос хриплый — видимо, всю ночь пил. — Давление под двести. Ты довольна?
— Какая больница? — спросила Ольга спокойно.
— Что?
— Какая больница? Адрес. Я схожу проведаю.
— Ты... что?
— Я сказала — дай адрес. Я не зверь. Но это не значит, что я передумала насчёт развода.
Он назвал адрес — городская больница №7. Ольга записала, поблагодарила и положила трубку. Не из жалости. Из принципа. Она не хотела быть такой, как они — жестокой без причины.
В больнице Валентина Ивановна лежала в палате на четвёртом этаже, укрытая белой простынёй до подбородка. Выглядела маленькой — почти ребёнком. Ольга принесла фрукты и йогурты.
— Зачем пришла? — спросила свекровь, не глядя на неё.
— Так положено, — ответила Ольга, ставя пакет на тумбочку. — Вы же мне как мать.
Валентина Ивановна фыркнула, но глаза блеснули.
— Максим говорит, ты его бросила.
— Не бросила. Отпустила. Ему будет лучше без меня. Ему нужно научиться жить самому.
— А мне?
— Вам — к тёте в Нижний. Или к дочери. У вас же есть дочь? Та, что в Краснодаре живёт?
Свекровь замолчала. Помолчала долго. Потом тихо сказала:
— Она меня не любит. Говорит — я слишком вмешиваюсь.
— Странно, да? — усмехнулась Ольга. — Кто бы мог подумать.
Но в голосе уже не было яда. Только усталость. И что-то похожее на жалость — не к свекрови, а к самой себе. К тем трём годам, которые она потратила на эту семью.
Через два дня они пришли за вещами. Максим, Валентина Ивановна — с палочкой, хотя ходила вполне самостоятельно — и... Саша. Ольга открыла дверь и удивлённо подняла бровь.
— Он меня подвёз, — пояснил Максим, проходя мимо. — Машины нет, такси дорого.
— А ты откуда? — спросила Ольга Сашу тихо.
— Увидел его на остановке. Узнал. Предложил подвезти. Не ожидал такого поворота.
В квартире начался хаос. Максим рвал шкафы, свекровь причитала над каждой кофточкой («Эту я сама шила!», «Это мне подруга подарила!»), а Саша стоял у окна и молча наблюдал.
— Мои часы! — вдруг закричал Максим. — Где часы?!
— Продала, — сказала Ольга спокойно. — На твою долю коммуналки за последние полгода.
— Это подарок отца!
— Который ты заложил через месяц после получения. Я выкупила. Так что технически — мои.
Максим покраснел. Валентина Ивановна застонала:
— Я в полицию напишу! Это кража!
— Пишите, — Ольга достала телефон. — Только не забудьте упомянуть, что живёте у меня без прописки три года. И что я оплачивала вам лекарства, продукты, проезд. У меня все чеки. И переписка с Наташей из бухгалтерии — как вы её расспрашивали про мою премию.
Свекровь осеклась. Максим опустил голову.
Через час они ушли. С двумя чемоданами и пакетами. Васька, сидевший на подоконнике, проводил их взглядом — без сожаления, без радости. Просто констатировал факт.
Саша остался.
— Ты молодец, — сказал он тихо. — Очень сильная женщина.
— Не сильная. Просто уставшая. Усталость иногда даёт больше сил, чем молодость.
Он кивнул. Посмотрел на неё — долго, внимательно.
— Я не буду навязываться. Но если захочешь поговорить... или просто посидеть в тишине... я рядом.
— Спасибо, — сказала Ольга. И впервые за много лет — искренне.
Он ушёл. Квартира снова стала тихой. Но теперь эта тишина была другой — не напряжённой, а спокойной. Как после дождя.
Ольга прошла на кухню. Налила себе чай. Села у окна. За стеклом кружили воробьи, старик с палкой всё так же топтался во дворе в тапках и кожаной куртке. Жизнь продолжалась. Обычная, непритязательная, местами глупая — но её. Только её.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, позвонит ли Саша, вернётся ли Максим с новыми уговорами, найдёт ли работу, которая не будет высасывать все силы. Но знала одно: впервые за долгие годы она сама решает, что делать дальше. Без чужих просьб, упрёков, ожиданий.
И этого было достаточно. Пока достаточно.
Васька спрыгнул с подоконника, подошёл к её ногам и потерся щекой о колено. Тёплый, живой, настоящий. Ольга наклонилась, погладила его по голове.
— Ну что, Васька, — сказала она тихо. — Будем жить?
Кот мурлыкнул в ответ. И этого было достаточно. Пока достаточно.
Конец.