Долг в тишине нашей спальне стал громче любого скандала. Я лежал, уставившись в потолок, и кожей чувствовал: Марина не спит. Она дышала слишком ровно, нарочито спокойно. Между нами лежал океан, а единственным мостом через него был мой телефон в потной ладони. На экране светилось последнее сообщение от брата Игоря:
«Сори, братан. Не выгорело. Скрываюсь. Не пиши сюда больше. И… береги семью.»
Жена не знала о нём. Она знала только о кредите. О том, что я, нарушив её запрет и свои же клятвы, взял в банке пятьсот тысяч. «На развитие бизнеса», — соврал я тогда, глядя куда-то в пол. «Мы с Игорем проект замутим, быстро отобьём. Ты только не волнуйся».
Она волновалась. Плакала. Говорила, сжимая мою руку: «Дима, он тебя уже трижды подводил. Машину выкупал, залог вносил. Он не меняется!»
А я орал. Да, орал на свою тихую, умную Марину, которая одна тянула ипотеку, когда я остался без работы. «Он брат! — бушевал я. — Кровь! Ты что, не понимаешь? Он в яме, помочь надо один раз, последний!»
Этот «последний раз» повис на мне гирей — сорок семь тысяч ежемесячного платежа. Игорь отключил телефон неделю назад. А сегодня, глубокой ночью, пришло это СМС. «Не выгорело». Его «бизнес» — афера с контрабандными сигаретами — рассыпался. Он сбежал. А я остался. С долгом. С ложью. С женой, которая лежала в двух сантиметрах и была дальше, чем звезды.
Я помнил тот день в банке. Улыбчивая девушка, пахнущая сладкими духами. «Цель кредита?» — «Для родственника». Она даже не уточнила. Бумаги шуршали, принтер выплёвывал листы. Моя подпись была похожа на петлю.
А ещё раньше — звонок Игоря. Панический, срывающийся на фальцет. «Дима, выручи, умоляю! Эти люди… они ко мне придут. Или к тебе. Или к маме! Ты не представляешь!» Я представлял. Я видел свою старую мать, у которой давление скачет от сквозняка, а на площадке — двое в спортивных костюмах. Я видел Марину… Нет, это было невыносимо.
И я сломался. Выбрал «кровь». Предал свою семью, которая здесь, сейчас, которая варит мне по утрам кофе и верит, что мы вместе строим будущее.
Свет от экрана поймал слезу, скатившуюся к виску. Я не выдержал. Это молчание съедало меня заживо.
— Марина, — прошептал я в темноту. Голос сел, будто я не говорил сто лет.
Она вздрогнула, но не ответила.
— Я всё рассказал.
Она медленно повернулась. В темноте я видел только смутный контур и блеск широко открытых глаз.
— Кто? — спросила она тихо. Не «что случилось». Не «о чём ты». Она уже всё поняла. Она спрашивала, кто забрал из нашего общего будущего полмиллиона и кусок моего доверия.
— Игорь. Его дело прогорело. Он скрывается.
Тишина натянулась струной. Потом она села на кровать, обхватив колени. В свете фонаря она была сжата в маленький комок боли.
— И когда ты собрался сказать? Когда пришла бы первая просрочка? Когда они начали названивать? Или когда пришли бы «эти люди», как ты тогда кричал? — её голос был ледяным и чётким. Без истерики. Одна страшная усталость.
— Я боялся…
— Меня? Или признаться, что я была права? Что твой брат-сорвиголова опять использовал тебя? Знаешь, что обиднее всего? — она посмотрела прямо на меня, и в её взгляде было столько боли, что я сжался. — Ты мне не доверился. Ты решил, что твоя мужская солидарность с ненадёжным человеком важнее нашего бюджета, нашего покоя… наших планов на ребёнка.
Ребёнка. Мы только начинали об этом говорить. Откладывали. Ждали.
— Прости, — выдавил я. Слово было пустым, как скорлупа.
— Прощением долг не оплатишь, Дмитрий. — Она встала и подошла к окну, спиной ко мне. — Я уезжаю к маме. На неделю. Мне нужно понять… могу ли я тебе ещё верить. Вообще. Ты не просто взял деньги. Ты солгал мне в лицо. Поставил на карту наш дом ради того, кто при первом ветре сдувается.
Утром она уехала. Молча собрала сумку. Я сидел на кухне, и мир был плоским и беззвучным. На столе лежал телефон. Я снова открыл сообщение. «Береги семью».
Горькая, уродливая ирония. Он, сбегая, выдал такую наставку. Слишком поздно, брат.
Неделя без Марины растянулась в вечность. Квартира превратилась в музей наших воспоминаний, где каждый предмет — экспонат под стеклом, который нельзя трогать. Я ходил на работу как автомат. Отвечал на звонки из банка: «Да, платеж будет». Снял все свои тайные «заначки» (о, их оказалось немало — ещё один нож в спину нашей честности), продал старый игровой компьютер, отложенный на «чёрный день». Этот день настал.
Я отправил Марине одно сообщение: «Первый платёж внёс. Внесу все. Прости. Жду». Она не ответила.
На шестой день я поехал к её маме. Стоял под окнами, курил, смотрел на свет на кухне. Не поднялся. Не имел права.
Она вернулась ровно через неделю. Вошла, пахнущая холодом и чужим домом. Похудевшая.
— Я была у юриста, — сказала она, не снимая пальто. — Будем реструктуризировать кредит. Переоформим на тебя, растянем срок. Платёж будет меньше, но переплата — огромная. Это твоя ответственность. Твоя работа. Твой долг. Финансовый и моральный.
Я молча кивнул.
— И второе. Идём к психологу. На семейную терапию. Потому что я хочу понять, почему мой умный взрослый муж ставит семью под удар из-за чувства вины. И чтобы ты понял это сам.
— А мы? — смог выдавить я.
— Мы пытаемся выжить, Дим. Не как семья. Пока — как команда, которая расчищает завал после землетрясения. Дальше — посмотрим.
Она сняла пальто и пошла ставить чайник. Обычный звук — журчание воды, стук чашки. Он звучал как хрупкая надежда.
Я понял тогда, глядя на её упрямую спину. Игорь своим бегством не разрушил мой брак. Он обнажил трещину в фундаменте. И Марина не стала рыдать или бить посуду. Она взяла инструмент и стала методично, по кирпичику, разбирать завал, чтобы увидеть, что осталось в основе. Жить дальше или строить заново.
Самое страшное было даже не в долге. А в том, что теперь я каждое утро буду видеть в её глазах не доверие, а вопрос. Проверку. И мне придётся всю жизнь отвечать на него не словами, а каждым своим шагом. Потому что «кровь» один раз оказалась ядом. А та семья, что строится на правде, — требует ежедневной, тяжёлой работы.
И иногда я думаю… а что, если бы не это СМС? Если бы Игорь продолжал врать и просить ещё? Смог бы я во всем признаться сам? Или закопал бы нас в эту ложь ещё глубже?
Не знаю. И от этого мне по-настоящему страшно.