— Ты думала, мы забыли, как тебя зовут? Просто ждали удобного момента, — сказала мать, не глядя на Викторию, а разглядывая меню так, будто оценивала не цены, а моральный облик заведения. — Пятнадцать лет — это не срок для настоящей семьи.
Виктория откинулась на спинку стула, чувствуя, как под тонкой тканью платья холодеет спина. Кафе было невзрачное, такое, куда приходят не за атмосферой, а чтобы «обсудить». Столики тесно прижаты друг к другу, на подоконнике — искусственная герань в пластиковом горшке, официантка с усталыми глазами уже трижды прошла мимо, не решаясь подойти. Идеальное место для встречи, которую никто не хотел.
— Удобного момента? — повторила Виктория, и в её голосе прорезалась сталь, тонкая, как лезвие маникюрных ножниц. — То есть когда Сергей купил вторую квартиру на Пречистенке, вы вдруг вспомнили, что у вас есть дочь? Какая трогательная память на цифры.
Отец, Павел Серафимович, оторвался от экрана телефона — он успел включить какой-то новостной канал и теперь смотрел на дочь поверх корпуса, как на помеху в эфире.
— Не передёргивай, Вика. Мы просто решили, что пришло время наладить отношения. Ты выросла, мы постарели. Жизнь коротка.
— Жизнь коротка, а кредиты — длинные, — усмехнулась она. — Особенно ипотека в Мытищах. Слышала, у вас в подъезде лифт сломался на полгода. Артём с женой таскали коляску по лестнице. Романтика, ничего не скажешь.
Мать, Алла Николаевна, вздрогнула. Её пальцы, украшенные кольцом с потускневшим аметистом — подарок мужа на двадцатипятилетие, как она сама когда-то с гордостью рассказывала подружкам, — сжали край меню. Виктория помнила это кольцо. Помнила, как в четырнадцать лет спросила: «Мам, а мне тоже такое купите на совершеннолетие?» — и получила в ответ: «Когда будешь достойна».
— Мы не об этом пришли, — тихо сказала Алла Николаевна. — Мы хотим понять тебя. Узнать, как ты живёшь.
— А раньше не хотели? Когда я звонила из общаги с просьбой одолжить триста рублей на хлеб? Или когда приезжала в гости и спала на раскладушке в коридоре, потому что «для гостей» у вас нет места, а моя старая комната давно превратилась в кладовку для банок с соленьями? Вы тогда тоже хотели меня понять?
Официантка наконец подошла. Отец заказал котлеты по-киевски — «чтобы было что жевать», мать взяла салат «Цезарь» и попросила убрать пармезан: «аллергия». Виктория попросила чай с лимоном. Не потому что не хотела есть — просто поняла: если сейчас начнёт глотать что-то твёрдое, может поперхнуться собственным гневом.
— Ты всегда была такой… особенной, — начала мать, когда официантка ушла. — С детства. Не как все. Помнишь, в садике отказывалась петь «В лесу родилась ёлочка»? Говорила, что это пропаганда хвойного культа. Воспитательница чуть инфаркт не получила.
— Я говорила, что не умею петь, — поправила Виктория. — А вы додумали за меня. Как всегда.
— А потом школа… Юридический лицей! Мы столько сил вложили — репетиторы, кружки по ораторскому искусству. А ты пошла в художественную школу. На дизайнера. Представляешь, мама, я буду красивые буковки рисовать! — передразнил отец, и его голос сорвался на фальшивую высокую ноту.
Виктория посмотрела на него — на седые виски, на рубашку с аккуратным воротничком, на руки, которые когда-то подбрасывали её к потолку, а потом научились только тыкать пальцем в её ошибки. Она вдруг вспомнила запах его одеколона — «Шипр» советский, терпкий, с ноткой ванили. Как он приходил с работы, садился в кресло у телевизора и говорил: «Ну что, Виктория Николаевна, какие новости в стране и мире?» — и она, пятилетняя, с важным видом пересказывала ему мультфильмы. Он смеялся. Тогда он смеялся.
— Вы вкладывали не в меня, — тихо сказала она. — Вы вкладывали в образ дочери, который хотели показать тёте Зине из Рязани. Юрист. Стабильная зарплата. Замуж за нотариуса. Дети к трём годам. Я не вписалась в ваш проект. Вот и всё.
— Проект? — переспросила мать. — Это ты называешь заботу проектом? Мы кормили тебя, одевали, учили!
— Кормили манной кашей с комочками, потому что «так полезнее». Одевали в колготки с начёсом от старшей кузины. Учили молчать, когда тебе больно. Это не забота, мам. Это инструкция по эксплуатации.
За соседним столиком сидела молодая пара с ребёнком. Мальчик лет пяти увлечённо размазывал картофельное пюре по тарелке, а родители переговаривались шёпотом. Виктория ловила обрывки: «…сказал, что завтра подпишет…», «…а я уже обошла три магазина…». Обычная жизнь. Та, которой у неё не было в семнадцать, когда она уехала из дома с рюкзаком и двумя тысячами рублей в кармане. Та, которой у неё не было в девятнадцать, когда она мыла полы в офисе после учёбы, а потом шла на ночной дежурный администратор в хостел. Та, которой у неё не было в двадцать два, когда она спала на раскладушке у подруги, потому что не могла заплатить за комнату.
— Мы волновались! — вдруг выдохнула мать. Голос её дрогнул. — Ты не представляешь, как я переживала. Каждую ночь… Я думала, что ты где-то на улице. Что тебя… — она замолчала, достала из сумки маленький платок в горошек и приложила к глазам.
Виктория смотрела на неё. И не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни облегчения. Просто пустоту. Как будто перед ней сидела не мать, а актриса, плохо выучившая роль.
— Ты звонила? — спросила она.
— Что?
— За пятнадцать лет. Ты хоть раз набрала мой номер? Послала сообщение? Написала письмо? Или хотя бы спросила у Артёма, жив ли я?
Мать опустила платок. Глаза были сухие.
— Артём говорил, что ты… не хочешь контактов.
— Артём! — Виктория рассмеялась — коротко, безрадостно. — Единственный раз за все эти годы, когда он со мной связался, был год назад. Написал в «Инстаграме»: «Слышал, ты замужем за Макаровым. Мама плачет». Ни «привет», ни «как дела», ни «прости». Только «мама плачет». Как будто я обязана утешать женщину, которая пятнадцать лет делала вид, что меня не существует.
— Он переживал за тебя! — вмешался отец. — Просто не умел показать.
— А ты умел? — Виктория повернулась к нему. — Ты хоть раз за эти годы подумал: «А вдруг у моей дочери всё плохо?» Или только когда увидел моё фото в каком-то гламурном журнале рядом с Сергеем, вспомнил, что у тебя есть ребёнок?
Павел Серафимович открыл рот, но ничего не сказал. Просто сжал губы и отвернулся к окну. За стеклом мелькали прохожие — спешащие на работу, с сумками, с детьми за руки, с собаками на поводках. Обычный июльский день в спальном районе Москвы. Никто не знал, что за этим окном происходит маленькая семейная катастрофа. И никому не было дела.
— Мы не просим прощения, — сказала Алла Николаевна, и в её голосе появилась новая нота — не жалость к себе, а деловитость. — Мы понимаем, что было больно. Но прошлое — оно прошло. Сейчас важно настоящее. И будущее.
Виктория насторожилась. Она знала этот тон. Так мать начинала разговор, когда хотела чего-то попросить — будь то помощь с ремонтом или присмотр за ребёнком соседки.
— Что вы хотите? — прямо спросила она.
— Мы хотим быть ближе, — мягко сказала мать. — Ты теперь… состоявшаяся женщина. У тебя есть возможности. А мы… мы стареем. Хотелось бы чувствовать, что у нас есть поддержка. Семейная.
— Поддержка, — повторила Виктория. — То есть вы хотите, чтобы я вас содержала? Платила за ваши лекарства, путёвки, ремонт в квартире? Чтобы вы могли хвастаться перед тётей Зиной: «Наша Вика — золото, помогает родителям»?
— Как ты можешь так говорить! — возмутилась Алла Николаевна. — Мы же не нищие! У нас есть пенсия, есть сбережения…
— Есть ипотека, которую вы не можете выплачивать, — спокойно сказала Виктория. — Есть сын, который живёт с вами и не может найти нормальную работу. Есть квартира, где в ванной плесень, а батареи холодные даже в январе. Я знаю. Артём рассказывал. Когда просил у меня денег на телефон для жены.
Она не соврала. Артём действительно писал ей полгода назад — короткое сообщение с просьбой одолжить пятьдесят тысяч. Она не ответила. Не из злости — просто не знала, что сказать человеку, который пятнадцать лет делал вид, что его сестра умерла.
— Он не должен был… — начала мать.
— Он должен был много чего, — перебила Виктория. — Но не сделал. Как и вы. Вы все пятнадцать лет выбирали удобство. Выбор между мной и Артёмом — вы выбрали того, кто не спорил, не перечил, не требовал. Выбор между правдой и ложью — вы выбрали ложь, потому что правда была бы слишком болезненной. Выбор между любовью и спокойствием — вы выбрали спокойствие. И знаете что? Это ваше право. Но не требуйте от меня теперь любви только потому, что я стала богатой.
Она замолчала. В кафе стало тихо — даже ребёнок за соседним столиком перестал возиться с едой. Мать сидела неподвижно, глядя в свою тарелку с нетронутым салатом. Отец смотрел в окно, но Виктория видела — он не видит прохожих. Он видит что-то своё, старое, непоправимое.
— Мы просто хотели… — начала Алла Николаевна, и голос её сорвался. — Хотели, чтобы ты простила.
— Простила за что? — спросила Виктория. — За то, что вы не любили меня такой, какая я есть? За то, что вы предпочли сына? За то, что вы бросили меня одну в большом городе? Или за то, что вы пришли ко мне только когда узнали, что у меня есть деньги?
Она встала. Стул тихо скользнул по полу.
— Я не прощаю. Не потому что злая. А потому что прощение — это когда кто-то раскаивается. А вы не раскаиваетесь. Вы просто нуждаетесь. И это не одно и то же.
Она бросила на стол деньги за свой чай — больше, чем нужно, чтобы официантка не мучилась сдачей. Мать и отец не шевелились. Они сидели как статуи — две фигурки из воска, которые когда-то были её родителями, а теперь превратились в чужих людей с общим прошлым.
— Вика, подожди… — тихо сказал отец.
Она остановилась у двери.
— Что?
— Ты хотя бы… скажи, как живёшь. По-настоящему.
Она посмотрела на него — на морщины у глаз, на дрожащую руку, на старую рубашку, которую он надел специально для этой встречи. И вдруг поняла: он не притворяется. Он правда хочет знать. Не ради денег, не ради статуса — просто потому что это его дочь. И пятнадцать лет молчания не стёрли этого факта.
— Живу хорошо, — сказала она. — У меня есть муж, который любит меня. Есть работа, которая приносит удовольствие. Есть друзья, с которыми можно поговорить. Есть квартира, где я могу плакать, если захочу, и никто не скажет: «Не ной». Это и есть настоящая жизнь. Та, которую вы мне не дали. Но я её построила сама.
Она вышла. За спиной не было шагов — они не пошли за ней. Не стали умолять. Просто сидели и смотрели, как уходит их дочь. Второй раз за пятнадцать лет.
Дома её встретил запах кофе и свежего хлеба. Сергей сидел на кухне с ноутбуком, но, услышав ключ в замке, тут же закрыл крышку.
— Ну? — спросил он, не вставая.
— Как и ожидалось, — ответила Виктория, снимая туфли. — Театр одного актёра. С элементами мелодрамы и комедии положений.
Она прошла в гостиную, бросила сумку на диван и села рядом с ним. Сергей взял её руку — тёплую, сухую. Не спрашивал подробностей. Просто держал.
— Они хотели денег? — наконец спросил он.
— Не прямо. Но намекали. Мама сказала, что «хотелось бы чувствовать семейную поддержку». Перевод: «Дай нам денег, но так, чтобы мы могли сказать, что не просили».
Сергей усмехнулся.
— Классика жанра. Моя мама тоже так делает. Только у неё манипуляции более изысканные — она присылает статьи про «одиноких стариков, которых бросили дети».
— А ты ей отвечаешь?
— Иногда. Говорю: «Мам, я звоню каждую неделю. Приезжаю раз в месяц. Деньги перевожу. Что ещё нужно?» Она молчит. Потому что правда ей не нужна. Ей нужна роль жертвы.
Виктория прислонилась к его плечу. За окном сгущались сумерки — ленивые, июльские, с розовым оттенком на западе. Внизу, во дворе, играли дети, слышался смех, звонкий и беззаботный. Она вдруг вспомнила своё детство — не плохое, не хорошее, а странное. Дом, где любовь была условной: «Будешь умницей — купим мороженое». «Выучишь стих — похвалим». «Получишь пятёрку — возьмём в цирк». А если не выучишь? Если получишь четвёрку? Если будешь плакать без причины? Тогда — тишина. Холодные ужины. Взгляды поверх головы. Как будто тебя нет.
— Я не жалею, что ушла, — сказала она. — Но иногда думаю: а что, если бы я осталась? Если бы смирилась? Стала бы юристом, вышла замуж за какого-нибудь Петра Петровича из маминого списка, родила двоих детей… Была бы я счастливее?
— Нет, — ответил Сергей без раздумий. — Ты бы ненавидела себя. И их. И Петра Петровича. И детей. Потому что ты не умеешь притворяться. Это твоя сила и твоя слабость.
Она улыбнулась.
— Спасибо. За правду.
— Всегда пожалуйста.
Он встал, пошёл на кухню и вернулся с бокалом белого вина — её любимого, сухого, с нотками грейпфрута. Поставил перед ней, налил себе воды.
— Ты не будешь пить? — спросила она.
— Нет. Хочу быть трезвым, когда ты будешь говорить.
И она заговорила. Не сразу — сначала молчала, глядя в бокал. Потом — короткими фразами. Потом — потоком. Рассказала про манную кашу с комочками, про раскладушку в коридоре, про колготки с начёсом, про то, как в пятом классе нарисовала плакат к 9 мая — не советских солдат, а цветы и голубей — и учительница сказала: «Виктория, твоя мама будет недовольна». Рассказала про семнадцать лет — как собрала вещи в рюкзак, как отец сказал: «Уходишь — не возвращайся», как мать стояла у двери и не сказала ничего. Просто молчала. И это молчание было страшнее любых слов.
— Я думала, они передумают, — сказала Виктория. — Ждала неделю. Потом месяц. Потом год. А потом поняла: они не передумают. Потому что им удобнее без меня.
— Это не про тебя, — тихо сказал Сергей. — Это про них. Их страх. Их неспособность любить без условий.
— Я знаю. Головой знаю. Но сердце… Сердце всё равно ждёт звонка. Даже сейчас. Даже после сегодняшней встречи.
Он взял её руку.
— Это нормально. Сердце глупое. Оно верит в сказки. Но ты — не сердце. Ты — умная, сильная женщина, которая построила свою жизнь с нуля. И никому ничего не должна.
В дверь позвонили.
Виктория вздрогнула. Сергей посмотрел на часы — девять вечера. Кто бы это мог быть?
— Не открывай, — сказала она. — Наверное, соседи с жалобой на шум.
Но звонок повторился — настойчивый, долгий.
Сергей встал, подошёл к двери, заглянул в глазок.
— Это Артём, — сказал он, повернувшись к Виктории. — Один.
— Не впускай, — попросила она. — Пожалуйста.
Но Сергей уже открыл дверь.
Артём стоял на пороге — в поношенной куртке, с растрёпанными волосами, с сумкой через плечо. Выглядел так, будто бежал сюда пешком из Мытищ.
— Вика, — сказал он, обходя Сергея. — Мне нужно с тобой поговорить. Срочно.
— Мы уже говорили сегодня, — холодно ответила Виктория. — В кафе. Помнишь? Ты сидел рядом с родителями и делал вид, что не слышишь, как они меня унижают.
— Я не унижал! — воскликнул он. — Я просто… не знал, что сказать.
— Вот именно. Ты никогда не знаешь, что сказать. Особенно когда нужно защитить сестру.
Он прошёл в гостиную, остановился посреди комнаты и сел на край дивана — так, как сел бы незваный гость, понимающий свою неловкость.
— Слушай, — начал он. — Я знаю, что мы… что я… не был хорошим братом. Но сейчас другая ситуация. Мама и папа… они в беде.
— В какой ещё беде? — усмехнулась Виктория. — Не та ли это «беда», из-за которой они вспомнили обо мне только после пятнадцати лет молчания?
— Нет! — Артём поднял руки. — Серьёзно. У папы проблемы с работой. Его сократили. А мама… мама заболела.
Виктория замерла.
— Что с ней?
— Не то чтобы заболела… — замялся он. — Просто нервы. Давление скачет. Врач сказал — нужен отдых. Санаторий. А денег нет. Ипотеку еле тянем.
— Ага, — протянула Виктория. — Санаторий. Чтобы отдохнуть от тяжёлой жизни в трёшке с плесенью. Очень жалко.
— Вика, хватит! — повысил голос Артём. — Ты что, совсем черствая стала? Это же наши родители! Твоя мать!
— Моя мать — женщина, которая пятнадцать лет не интересовалась, жива ли я. Которая пришла ко мне только когда узнала, что у меня есть деньги. Это не мать. Это кредитор с претензиями.
— Ты несправедлива!
— Я справедлива. Впервые в жизни.
Она встала, подошла к окну. За стеклом уже горели фонари — жёлтые, тёплые пятна в темноте. Где-то внизу лаяла собака, слышался смех подвыпивших парней. Обычная ночь в обычном московском дворе. А у неё в гостиной сидел брат, которого она не видела пятнадцать лет, и умолял дать денег на санаторий для матери, которая её предала.
— Сколько нужно? — спросила она, не оборачиваясь.
Артём замер.
— Что?
— Сколько денег нужно на этот самый санаторий? Чтобы я знала, сколько стоит моя «черствость».
— Сто тысяч, — тихо сказал он. — На двоих. На две недели.
— Сто тысяч, — повторила Виктория. — А потом? Потом будет ремонт в квартире? Новая мебель? Путёвка на море для внуков? Или сразу новая машина для тебя, чтобы «возить родителей на дачу»?
— Нет! — воскликнул он. — Я не прошу для себя!
— Ты просишь для них. Но это то же самое. Потому что ты часть этой системы. Системы, где любовь — это товар, а прощение — услуга за деньги.
Она обернулась. Артём сидел, опустив голову. Плечи его дрожали.
— Я не знал, что так будет, — прошептал он. — Когда ты ушла… я думал, ты вернёшься через неделю. Месяц. А ты не вернулась. И я… я просто привык жить без тебя.
— А я привыкла жить без вас, — сказала Виктория. — И знаешь что? Мне стало лучше. Гораздо лучше.
Он поднял на неё глаза — мокрые, красные.
— Прости меня. Хотя бы ты.
Она посмотрела на него — на брата, с которым делила детскую кровать, с которым пряталась под одеялом во время грозы, с которым ела мороженое из одной коробки. На человека, который пятнадцать лет молчал, пока его сестра боролась за выживание.
— Я не могу простить, — сказала она. — Но я отпущу. Это не одно и то же. Прощение — это когда ты принимаешь их извинения. А отпущение — это когда ты перестаёшь ждать этих извинений. Я отпускаю вас. Всех. Маму, папу, тебя. Иду дальше. Без вас.
Он встал. Медленно, как старик.
— Ты жестокая, — сказал он. — Деньги сделали тебя жестокой.
— Нет, — ответила Виктория. — Деньги дали мне право быть честной. Раньше я молчала, потому что боялась остаться одна. Теперь я знаю: я не одна. У меня есть Сергей. Есть друзья. Есть я сама. И этого достаточно.
Он вышел. Дверь закрылась тихо — без хлопка, без драмы. Просто закрылась. Как закрываются двери в прошлое.
Сергей подошёл к ней, обнял.
— Ты молодец, — сказал он. — Очень молодец.
— Я не чувствую себя молодцом, — прошептала она. — Я чувствую себя пустой.
— Это нормально. Ты только что закрыла главу жизни. Пустота — это место для нового.
Он повёл её на кухню, налил вина, поставил на стол хлеб, сыр, оливки — всё, что нашёл в холодильнике. Они сели друг напротив друга, как делали это каждую пятницу — без повода, просто чтобы поговорить.
— А знаешь, что самое странное? — сказала Виктория, отламывая кусочек хлеба. — Я не злюсь на них. Не ненавижу. Просто… мне всё равно. Как будто речь идёт о героях чужого фильма. Я смотрю на них и думаю: «Какие несчастные люди». Но это не мои несчастные. Это их собственные.
— Это и есть свобода, — сказал Сергей. — Когда чужая боль перестаёт быть твоей ответственностью.
Она улыбнулась. Впервые за этот день — по-настоящему, без горечи.
— Ты прав. Это свобода.
За окном совсем стемнело. Фонари горели ярче, в небе показались первые звёзды. Где-то вдалеке гудел поезд — ночной, увозящий людей в другие города, к другим жизням. Виктория допила вино, взяла руку Сергея и сжала её.
— Спасибо, — сказала она. — За всё.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ты не просишь у меня денег на санаторий для твоей матери. За то, что ты любишь меня такой, какая я есть.
Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.
— Я люблю тебя не «такой, какая ты есть». Я люблю тебя. Просто люблю. Без условий. Без оговорок. Без санаториев.
Она рассмеялась — легко, свободно. И вдруг поняла: она счастлива. Не потому что отказалась от родителей. Не потому что у неё есть деньги. А потому что она наконец-то позволила себе быть собой. Без масок. Без оправданий. Без страха.
Это и есть настоящая жизнь. Та, которую она построила сама. И никому её не отдам.
Конец.