Не только потому что он наше всё.
Вот кто-то недавно рассуждал, что, мол, хорошо любить его нынче, а 189 лет назад, может, при личном общении он не всем бы понравился.
Был крайне не сдержан на слово, максимально резок, местами просто ядовит. Одним словом, лишен светского и дипломатического политеса.
Не щадил ни врагов, ни друзей.
Но такова действительность, в которой "собранье насекомых" (так он назвал своих современников, которые не переставали его кусать и при жизни, и после...) бесконечно травило молодого гения.
Талант простить невозможно, особенно, если сам претендуешь, а природа обошла стороной.
Обойденные и мстили. И мстят по сей день. Искажая, трансформируя, перелицовывая на свой лад. Достаточно вспомнить постановки последних лет.
***
Отлично сказал о таком Григорий Горин устами своего Мюнхгаузена:
- Пока вы хоронили мое бренное тело, я старался не обращать внимания. Но когда вы стали отпевать мою душу... (...) Она приглажена, причесана, напудрена и кастрирована...
- Обыкновенная редакторская правка.
- Но когда дополняют - становится нестерпимо!
(...)
- Ты уже себе не принадлежишь. Миф. Легенда. Народная молва приписывает тебе новые подвиги.
- Народная молва не додумается до такого идиотизма.
***
В начале пути Пушкин прошелся в поэме Руслан и Людмила" довольно недобро по человеку, который называл его "сверчок сердца моего".
Но позже сильно сокрушался по этому поводу.
Василий Андреевич Жуковский, похоже, сделал вид, что не заметил.
Старший товарищ, учитель и благодетель юного Пушкина, к слову, не жаловал Царскосельский лицей, называл его "убийственным", а образование - недостаточным для развивающегося гения, который "бродит там около чужих идей и картин".
Жуковский видел опасности, которые предостерегают пылкого поэта:
"Ты сам себя не понимаешь; ты только бунтуешь, как ребенок, против
несчастия, которое само не иное что, как плод твоего ребячества: а у
тебя такие есть способы сладить с своею судьбою, каких нет у простых
сынов сего света, способы благородные, высокие. Перестань быть
эпиграммой, будь поэмой".
Судя по свидетельствам ближнего круга, Жуковский предотвратил первую дуэль Пушкина с Дантесом в конце 1836 года.
В 1837-м его просто не оказалось рядом.
Старший товарищ вообще часто его увещевал, предвидел опасность:
"Прошу не упрямиться, не играть безрассудно жизнию" (Из письма от 9 августа 1825 года).
***
Еще раньше Жуковский с высоты своего опыта пишет Александру:
"Крылья у души есть! Вышины она не побоится, там настоящий ее элемент!
Дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера. Когда подумаю,
какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою
за тебя. Прости, чертик, будь ангелом". (1 июня 1824 года).
"Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин... Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, - шелуха. Ты скажешь, что я проповедаю со спокойного берега утопающему. Нет! Я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам. Плыви, силач". (12 ноября 1824 года).
***
Но пером пишущего человека, настоящего писателя, поэта управляют любовь, страсть, ненависть, страдание за ближнего...
Самые сильные чувства, которые способны овладевать мыслящим существом.
Чтобы тронуть сердце другого человека, надо бесконечно рвать и жечь свое сердце.
По-другому не бывает. Не получается.
Поэт, писатель, мыслитель проживает жизни тех, о ком его душа кричит.
***
Немного хроники из сборника писем Вересаева:
Н. А. Гастфрейнд.
"Данзас – веселый малый, храбрый служака и остроумный каламбурист… он мог только аккуратнейшим образом размерить шаги для барьера, да зорко
следить за соблюдением законов дуэли, но не только не сумел бы
расстроить ее, даже обидел бы Пушкина малейшим возражением".
*
К. К. Данзас. Показание перед Военносудной комиссией.
УСЛОВИЯ ДУЭЛИ МЕЖДУ Г. ПУШКИНЫМ И Г. БАРОНОМ ЖОРЖЕМ ГЕККЕРЕНОМ
1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.
2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на
другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело
свое оружие.
3. Сверх того принимается, что после первого выстрела противникам не
дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии.
4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, если не будет результата,
поединок возобновляется на прежних условиях: противники ставятся на то
же расстояние в двадцать шагов; сохраняются те же барьеры и те же
правила.
5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении
между противниками на месте боя.
6. Нижеподписавшиеся секунданты этого поединка, облеченные всеми
полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своею честью строгое соблюдение изложенных здесь условий.
*
"С этой роковой бумагой Данзас возвратился к Пушкину. Он застал его дома
одного. Не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все".
*
Виконт д'Аршиак – кн. П. А. Вяземскому:
Придя в себя, Пушкин спросил у д'Аршиака:
– Убил я его?
– Нет, – ответил тот, – вы его ранили.
– Странно, – сказал Пушкин, – я думал, что мне доставит удовольствие его
убить, но я чувствую теперь, что нет… Впрочем, все равно. Как только мы
поправимся, снова начнем.
*
Кн. П. А. Вяземский – вел. кн. Михаилу Павловичу:
"Поведение Пушкина на поле или на снегу битвы д'Аршиак находил "parfaite"
(превосходным). Но слова его о возобновлении дуэли по выздоровлении
отняли у д'Аршиака возможность примирить их".
*
Доктор И. Т. Спасский.
"В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным
наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл и священник. Он скоро
отправил церковную требу; больной исповедался и причастился Св. Тайн.
Он исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким
чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то
вопрос по этому поводу отвечал: – "Я стар, мне уже недолго жить, на что
мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя
самого желаю такого конца, какой он имел".
*
Кн-ня Ек. Н. Мещерская-Карамзина:
"Священник говорил мне после со слезами о нем и о благочестии, с коим он
исполнил долг христианский. Пушкин никогда не был esprit fort, по
крайней мере, не был им в последние годы жизни своей; напротив, он имел
сильное религиозное чувство: читал и любил читать евангелие, был
проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их".
*
Кн. П. А. Вяземский – Д. В. Давыдову:
"Когда я вошел к Пушкину, он спросил, что делает жена? Я отвечал, что она
несколько спокойнее.
– Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском".
*
29 января 1837 года - 10 февраля по новому стилю:
А. Я. Булгаков – кн. О. А. Долгоруковой:
"Пульс стал упадать приметно и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть.
Ударило два часа пополудни, 29 янв., – и в Пушкине оставалось жизни –
только на 3/4 часа! Пушкин раскрыл глаза и попросил моченой морошки.
Когда ее принесли, то он сказал внятно:
– Позовите жену, пусть она меня покормит.
Д-р Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую – и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал:
– Ну, ну, ничего, слава богу, все хорошо!"
*
В. И. Даль:
"Когда этот болезненный припадок аппетита был удовлетворен, жена Пушкина вышла из кабинета. Выходя, она, обрадованная аппетитом мужа, сказала, обращаясь к окружающим:
– Вот вы увидите, что он будет жив!"
*
A. Аммосов:
"Скоро подошел я к В. А. Жуковскому, кн. Вяземскому и гр. Виельгорскому и
сказал: "отходит!" Бодрый дух все еще сохранял могущество свое, –
изредка только полудремотное забвение на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал ее и говорил:
– Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, – ну, пойдем!
Опамятовавшись, сказал он мне:
– Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу вверх по этим книгам и
полкам, – высоко – и голова закружилась".
*
B. И. Даль:
– Опустите сторы, я спать хочу, – сказал он сейчас.
Два часа пополудни…
*
А. Аммосов:
"Минут пять до смерти Пушкин просил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку.
– Хорошо! – сказал он, и потом, несколько погодя, промолвил: – Жизнь
кончена!
– Да, кончено, – сказал д-р Даль, – мы тебя поворотили.
– Кончена жизнь, – возразил тихо Пушкин.
Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал:
– Теснит дыхание.
То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом
боку, он тихо стал кончаться".
***
Вы тоже плакали в доме на Мойке, 12, - в той комнате, где умирал Пушкин, когда даже у человека, который, быть может, в тысячный раз рассказывал об этом пришедшим, в глазах стояли слезы?
***
Жуковский - из письма отцу поэта:
"В одну минуту погибла сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая
надеждами… Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он
пропал для нее в ту минуту, когда его созревание совершалось; пропал,
достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с
кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предается более спокойной, более образовательной силе здравого
мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь
порывистой, но более творческой.
У кого из русских с его смертию не оторвалось что-то родное от сердца?"
***
У меня есть еще одна - личная причина, по которой я никогда не забываю дату смерти Пушкина.
Я родилась в этот день. По словам мамы, около двух часов пополудни...
Никаких других ассоциаций, конечно же. Боже упаси!
Но что-то знаковое для меня в этом есть.
Всю жизнь.
------------
Здесь мы с вами можем встречаться, если что - https://t.me/NataliaEfimovaZen
-----------
Букет автору (не больше): Сбер 2202 2005 7265 5585
Уберу, как только Дзен перестанет обворовывать журналистов, которые пришли сюда не развлекаться от нечего делать.