Он позвонил в тот душный июльский вечер, когда воздух на кухне был густым, как кисель. Я вытирала руки о фартук, а мухи бились о москитную сетку — тупой, назойливый стук.
— Сестрёнка… — Голос Ромы звучал натянуто, но он старался его выровнять, сделать бодрым. Фальшивым. — Привет. Как дела?
— Ромка. — Я прижала трубку плечом к уху. На плите булькал суп. — Всё нормально. Ты что-то случилось?
— Да нет, что ты! Всё отлично. Просто… — Пауза. Я услышала, как он затягивается сигаретой. Знакомая пауза моего младшего брата. Тихий тревожный предвестник. — Мне нужна небольшая помощь. Совсем чуть-чуть.
«Небольшая помощь» у Ромы измерялась суммами с тремя нулями. По спине пробежал холодок, хотя кухня была парной.
— Опять? В прошлый раз ты клялся, что это в последний. Женя чуть не ушёл, когда узнал про те пятьдесят тысяч.
— Я знаю, знаю! — Он затараторил. — Это другое! Инвестиция. Срочный вклад. Буквально на месяц. Сто пятьдесят верну, слово даю. Твои пятьдесят и ещё сто сверху. Скажешь Жене, что премию дали.
Я молчала. За спиной послышались шаги. Женя зашёл на кухню, открыл холодильник. Его широкая спина была повёрнута ко мне. Он доставал воду, и я с ужасом подумала, как эта спина может отвернуться от меня навсегда.
— Сколько? — прошептала я в трубку, отвернувшись к окну.
— Семьдесят. Семьдесят пять, если есть. Всё, что свободного.
Свободного. У нас не было «свободного». Был конверт. Обычный белый конверт с надписью «На ребёнка». Мы наполняли его два года, откладывая с каждой зарплаты. Восемьдесят три тысячи. Наш неприкосновенный запас. На первые вещички, на коляску, на чёрный день. Мечта, спрятанная в шкатулке под стопкой моих колготок.
— У меня нет таких денег, — сказала я твёрдо.
— Оль… — Фальшь слетела с его голоса, как маска. Осталась только детская, беспомощная тоска. — Ты же меня выручала всегда. Если не ты — то кто? Они… они угрожают. Не деньгами. Понимаешь?
Я поняла. Всегда понимала. Он был моим маленьким братом, которого я водила в школу за руку, зашивала ему штаны, рваные в драках. Он был частью меня, моим прошлым, моей вечной ответственностью. Как бросить его в беде?
— Ладно, — выдавила я. — Завтра.
Положила трубку. Женя сидел за столом и смотрел на меня. Молча.
— Оля, — произнёс он тихо. Не вопрос. Констатация. — Опять.
— Жень, это в последний раз! Клянусь. Ему реально угрожают. Он вернёт через месяц. С процентами! Мы сможем купить ту коляску…
— Конверт? — перебил он. Один-единственный вопрос. Его глаза были пустыми.
Я кивнула, не в силах выдержать этот взгляд.
Он встал. Поставил недопитую бутылку на стол. Звук стекла о деревянную столешницу прозвучал как выстрел.
— Хорошо, — сказал он и вышел.
Не кричал. Не скандалил. Сказал «хорошо». И это было в тысячу раз страшнее.
На следующий день я встретила Рому у метро. Он был бледный, помятый, но глаза лихорадочно блестели.
— Сестрёнка, ты меня спасаешь! Через месяц я буду на коне, честно!
Он сунул конверт в потрёпанную куртку, обнял так, что хрустнули рёбра, и растворился в толпе. Его «спасибо» ещё висело в воздухе, а его уже не было.
Первая неделя. Тишина в квартире стала звенящей, физически ощутимой. Женя говорил только по делу. «Передай соль». «Выключи свет». «Я задержусь». Наша кровать превратилась в холодную пустыню. Я пыталась заговорить, тронуть его — он отстранялся, не глядя.
Я писала Роме: «Как дела?». Сообщение прочитано. Ответа — нет.
Через две недели набрала его номер. «Абонент временно недоступен».
Тревога, сперва фоновый шум, нарастала, пока не превратилась в оглушительный рёв паники. Я обзвонила всех его знакомых. «Рома? Не видели. Слышал, прогорел на каком-то деле».
«Прогорел». Мои семьдесят пять. Наш ребёнок. Мой брак. Всё — прогорело.
На третьей неделе молчание Жени стало невыносимым. Это был не бойкот. Это был приговор. Я стала призраком в собственном доме. А однажды утром, пока он брился, я застыла в дверях ванной.
— Я всё понимаю, — сказала я тихо. — Ты меня ненавидишь.
Он опустил бритву, медленно повернулся. Лицо — серое, измождённое.
— Я не ненавижу тебя, Оля. Мне страшно. Страшно, что наша жизнь, наши планы, наш будущий ребёнок для тебя всегда будут на втором месте. После него. После его авантюр. Где гарантия, что через год он не позвонит снова?
— Он семья! — вырвалось у меня, последний аргумент, в который я уже и сама не верила.
— А я кто? — спросил он так же тихо. — А наш ребёнок? Мы — не семья?
Он вышел, оставив меня смотреть на пену в раковине. В тот день я купила тест. Две полоски проступили почти мгновенно, яркие, неумолимые. Жизнь. Новая жизнь. Которая начиналась в мире, где папа не разговаривает с мамой, а семейный бюджет — это история про конверт, которого больше нет.
Прошёл месяц. Рома не объявился. Долги — его, а теперь и наши — не испарились. Я сидела на кухне и смотрела на пустой конверт. Тяжесть под сердцем росла — не только моральная. Пора было говорить Жене. Всё.
Ключ щёлкнул в замке. Он пришёл. Я встала, сжимая в потной ладони тест. Мой белый флаг. Или последний гвоздь.
Я вышла в коридор. Женя снимал куртку, его лицо было серым от усталости.
— Женя, — голос дрогнул. — Нам нужно поговорить. Очень.
Он поднял на меня глаза. И в них я не увидела ни гнева, ни упрёка. Только бесконечную, всепоглощающую усталость. И вопрос.
Один-единственный вопрос, на который у меня до сих пор нет ответа.
Что делает человека семьёй? Общая история? Долг? Или выбор? Выбор каждый день быть рядом, быть надёжным, не подставлять, не предавать?
Я сделала шаг к нему, протягивая дрожащую руку с тонкой пластиковой полоской. Мне было страшно до тошноты. Но молчать дальше было нельзя.
Наш разговор только начинался. И я не знала, чем он закончится.