— Вить, ну ты хоть бы газету с под тарелки убрал. Праздник все-таки. Или мне салат прямо на программу телепередач ставить?
Елена смахнула со лба прилипшую прядь, стараясь не задеть лицо рукой в муке. Пятьдесят лет. Полвека. А ощущение, будто это не юбилей, а третья смена на заводе, которого давно нет.
Виктор, сидевший за кухонным столом в своих «парадных» спортивных штанах, лениво потянул газету на себя. Чашка с недопитым кофе звякнула, оставив на клеенке мокрый коричневый круг.
— Ленка, ну чего ты заводишься с утра? — пробубнил он, не отрывая взгляда от статьи про рост тарифов ЖКХ. — Нормально же сидели. Я ж тебе цветы подарил? Подарил. Вон, в вазе стоят, краснеют. Чего тебе еще надо для настроения?
Елена покосилась на подоконник. Там, в хрустальной вазе, которую доставали с антресолей два раза в год, сиротливо жались друг к другу пять тюльпанов. Красные, с еще зелеными, нераскрывшимися бутонами. Виктор купил их вчера вечером, гордо выложив на стол, как добытого мамонта. «По акции, Лен. Триста рублей за пучок, представляешь? А завтра, сказали, по пятьсот будут».
Она тогда промолчала. И сейчас промолчала. Только спина привычно заныла в районе поясницы — верный признак того, что день будет долгим.
— Мне, Витя, надо, чтобы ты стол раздвинул, — сказала она ровно, открывая духовку. В лицо пахнуло жаром и запахом запекающегося мяса с черносливом. — И стулья с балкона принес. Через два часа гости придут, а у нас конь не валялся.
— Какой конь? — не понял муж, наконец откладывая газету. — А, стулья... Сейчас. Реклама пройдет, и принесу. Там сейчас про новые штрафы для водителей рассказывать будут, мне знать надо.
Елена с грохотом захлопнула духовку. Штрафы ему знать надо. Машина третий месяц в гараже стоит, аккумулятор сдох, а новый купить — «денег нет, Ленка, потерпим до получки». Зато мнение по поводу штрафов у него должно быть сформировано.
Она подошла к мойке, где горой высилась посуда после утренней готовки. Жирные сковородки, миски в майонезе, ножи. Вода из крана текла тонкой струйкой — опять напор упал, весь дом, видимо, к обеду готовится. Или трубы снова прогнили, как в прошлом месяце, когда они три дня сидели без воды и таскали ведрами из магазина.
Елена включила воду, и кран привычно завыл, словно раненый зверь.
«Что я поняла о счастье в пятьдесят лет? — подумала она, яростно намыливая губку. — Что счастье — это когда у тебя посудомойка есть. И муж, который не ждет рекламы, чтобы жене помочь».
Но посудомойки не было. В их «двушке» для нее просто не нашлось места — стиральную машину и ту еле втиснули под раковину в ванной, теперь умываться приходилось, согнувшись в три погибели. А ремонт на кухне, который Витя обещал сделать «своими руками» еще к её сорокапятилетию, так и остался на стадии ободранного куска обоев за холодильником.
— Лен, а Лен! — крикнул муж из комнаты. Он уже переместился на диван. — А майонез есть еще? Я бутерброд хотел сделать, а в пачке пусто.
Елена замерла с намыленной тарелкой в руках.
— Витя, — сказала она очень тихо, но так, что шум воды перестал быть слышен. — Ты съел майонез, который я оставила на «Селедку под шубой»?
— Ну я ж не знал! — донеслось из комнаты. Голос мужа звучал обиженно. — Там на донышке было. Чего ты начинаешь? Сходи купи, магазин в двух шагах. Тебе все равно еще хлеб нужен, я видел, что батон черствый.
Елена закрыла глаза. Вдох-выдох. Как учила та девочка-психолог из интернета? «Дышите маткой, девочки, выдыхайте негатив». Если она сейчас выдохнет весь свой негатив, в квартире окна вылетят вместе с рамами.
Она вытерла руки о передник, стянула его, швырнула на табуретку.
— Хорошо, — сказала она в пустоту коридора. — Я схожу.
На улице был февраль двадцать шестого года. Самый мерзкий его вариант. Не тот, что на открытках с пушистым снегом, а настоящий, городской. С неба сыпалась какая-то серая крупа, не то дождь, не то снег, и тут же превращалась под ногами в бурую кашу.
Елена вышла из подъезда и сразу же пожалела, что надела приличные сапоги. Надо было старые дутики натянуть, все равно до «Пятерочки» добежать. Но ведь юбилей. Хотелось чувствовать себя женщиной, а не тягловой лошадью.
Она ступила на тротуар, и правая нога тут же поехала по скрытому под жижей льду. Елена взмахнула руками, чудом удержала равновесие, но сапог глубоко, по самую щиколотку, ушел в грязную лужу.
— Твою ж дивизию... — выдохнула она, глядя на расплывающееся темное пятно на замше.
Мимо, обдав её брызгами, пронесся курьер на электровелосипеде с огромным желтым коробом за спиной. Елена только зубы сжала. Холодно. В правом сапоге хлюпало. Ледяная вода уже пробиралась сквозь колготки к пальцам.
В магазине было душно и пахло подгнившим луком. Народу — тьма, словно всем срочно понадобилось закупиться перед концом света. Елена взяла корзинку и пошла к полкам.
Майонез. Горошек (вдруг не хватит?). Хлеб. Огурцы. Она взяла один длинный, пупырчатый огурец, повертела в руках. Ценник гласил: «450 рублей за кг».
— С ума сошли, — пробормотала стоявшая рядом бабулька в вязаном берете. — Они их что, в космосе выращивают?
— Наверное, — буркнула Елена, кладя огурец в корзину. Ей было не до разговоров. Нога мерзла, а в голове крутился таймер: мясо в духовке, картошку еще чистить, стол не раздвинут.
На кассе, как назло, зависла лента. Кассирша, грузная женщина с фиолетовыми тенями, устало кричала: «Галя! У меня отмена! Ключ неси!». Очередь глухо роптала.
У Елены в кармане звякнул телефон. Звонила дочь, Катя.
— Да, Катюш, — Елена прижала телефон плечом к уху, выкладывая продукты на ленту.
— Мам, привет! С днём рождения! — голос дочери был звонким, но каким-то суетливым. — Слушай, мы тут с Пашкой немного опаздываем. Пробки жуткие, представляешь?
— На сколько опаздываете? — Елена старалась говорить спокойно, хотя внутри все сжалось. «Немного» у Кати могло означать и два часа.
— Ну, часок где-то. Может, полтора. Мам, и еще... Паша не ест мясо с черносливом. У него аллергия на сухофрукты. Ты же не клала чернослив, правда? Я вроде говорила...
Елена посмотрела на пакет с майонезом, который медленно полз по ленте к сканеру.
— Катя, — сказала она деревянным голосом. — Мясо уже в духовке. С черносливом. Ты ничего не говорила.
— Ой, блин... — в трубке повисла пауза. — Ну ладно, он тогда картошку поест. Или салаты. Только ты ему в «Оливье» колбасу не клади, он вареную не любит. Лучше курицу.
— Катя, «Оливье» уже нарезан. С колбасой.
— Ну мам! Ты как всегда! Сложно было спросить? Ладно, мы что-нибудь придумаем. Всё, целую, ждите!
Гудки. Елена убрала телефон. Кассирша наконец пробила огурец.
— Пакет нужен?
— Нет, — отрезала Елена. — В руках донесу.
Обратно она шла быстрее, почти бежала, не разбирая дороги. Правая нога окончательно онемела от холода. Паша не ест чернослив. Паша не ест колбасу. Кто такой этот Паша? Катя встречается с ним второй месяц, Елена видела его один раз на фото в телефоне — какой-то щуплый, с бородкой. И ради этого Паши она должна была сейчас, за час до гостей, изобретать новое меню?
Она взлетела на третий этаж, игнорируя лифт, который опять подозрительно скрипел. Ввалилась в квартиру, бросила пакет на пол.
В нос ударил запах гари.
— Витя! — заорала Елена, сбрасывая сапоги и не глядя кидаясь на кухню.
Виктор стоял у открытой духовки и с интересом разглядывал противень, от которого валил сизый дым.
— Лен, а оно, кажись, подгорело, — сообщил он с философским спокойствием. — Я чую — пахнет. Думал, так надо. Специи там, все дела. А оно вон оно как.
Елена выхватила у него прихватку, выдернула противень. Чернослив превратился в угольки. Мясо скукожилось и почернело по краям. Не смертельно, можно обрезать, соусом залить, но вид уже не праздничный.
— Ты где был? — прошипела она, ставя противень на плиту. — Я же просила следить!
— Так я следил! — возмутился муж. — Реклама кончилась, я пошел в туалет. Слышу — пахнет. Пришел. Ну чего ты орешь? Нормальное мясо, с корочкой. Я люблю с корочкой.
Елена опустилась на табуретку. Руки дрожали. Ей хотелось не плакать, нет. Ей хотелось взять этот противень и надеть его мужу на голову. Прямо с «корочкой».
— Стулья, — сказала она тихо. — Стулья принес?
— Не успел еще. Сейчас принесу. Ты давай, режь огурец, а то гости придут, а у нас закусить нечем.
И он ушел на балкон, шаркая тапками.
Следующий час прошел как в тумане. Елена металась между кухней и залом. Срезать горелое, залить сметаной, посыпать зеленью. Нарезать хлеб. Открыть шпроты (банка брызнула маслом на новую блузку, пришлось застирывать пятно хозяйственным мылом и сушить феном). Раздвинуть стол. Найти скатерть без пятен.
Стол шатался. Виктор подложил под ножку сложенную вчетверо картонку от чайной упаковки.
— На века! — заявил он, проверяя конструкцию на прочность. — Инженерная мысль!
Елена смотрела на свое отражение в зеркале прихожей. Глаза красные, тушь чуть осыпалась, укладка от фена и кухонного пара опала. Платье, купленное специально к юбилею месяц назад, сидело плотновато. «Надо было брать пятьдесят второй, — мелькнула тоскливая мысль. — Кого я обманываю этим пятидесятым?»
Звонок в дверь прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Первыми пришли Зинаида Петровна с мужем, соседи с пятого этажа. Зинаида, грузная, шумная, сразу заполнила собой всю прихожую.
— Леночка! С юбилеем! Ягодка ты наша опять! — она стиснула Елену в объятиях, пахнущих лаком для волос и «Корвалолом». — А мы вот решили пораньше, помочь, если что. Ой, а чего у вас так гарью несет? Шашлыки, что ли, дома жарили?
— Мясо запекала, — улыбнулась Елена, чувствуя, как сводит скулы. — Проходите, Зинаида Петровна. Тапочки вот.
Потом подтянулись сестра Вити, Галина, с мужем Толиком. Толик сразу вручил Виктору пакет с бутылками, и они заговорщически удалились на кухню «охладить». Галина, худая, желчная женщина с вечно поджатыми губами, критически осмотрела стол.
— Салфетки бумажные? — спросила она вместо приветствия. — Я маме на пятьдесят лет льняные стелила. Все-таки дата. Ну да ладно, главное, чтоб вкусно было. А Катька где? Опять опаздывает? Воспитание, конечно...
— Катя в пробке, — отрезала Елена, усаживая гостей.
Шум нарастал. Работал телевизор — Витя так и не выключил его, только звук убавил. Гости гремели стульями, переговаривались через стол. Толик уже разливал водку по стопкам, не дожидаясь тоста.
— Ну, хозяйка! — гаркнул он. — Садись давай! Хватит бегать! В ногах правды нет!
Елена присела на край стула, ближайшего к выходу. Это было её привычное место — «место стюардессы», как она его называла. Вскочить, принести хлеб, убрать грязную тарелку, подать салфетку.
— Давайте за именинницу! — поднялся Виктор. Он уже успел дернуть стопочку на кухне с Толиком, поэтому глаза его блестели, а лицо раскраснелось. — Ленка, ну, с полтинником тебя! Чтоб здорова была, чтоб нас кормила-поила, чтоб не ворчала по пустякам! Ну, будем!
Все чокнулись. Выпили. Елена пригубила вино. Кислое. Витя брал «полусладкое», как она просила, но, видимо, самое дешевое из акции.
— Горько! — вдруг крикнул Толик и заржал. — А че, не свадьба? Ну ладно. Огурчики свои или магазинные?
— Магазинные, — ответила Елена, накладывая салат Зинаиде Петровне.
— Ой, зря, — тут же вступила Галина. — Свои надо крутить. У меня вот до сих пор банки с двадцатого года стоят, хрустят как миленькие. А в магазинных одна химия. Лень тебе, Лена, дачу надо было брать, когда мы предлагали.
Елена жевала салат. Майонеза было много, он перебивал вкус овощей.
— Мам! Мы пришли! — раздалось из прихожей.
Катя. Наконец-то.
В комнату вплыла дочь. Раскрасневшаяся, красивая, в распахнутой шубке. За ней, переминаясь с ноги на ногу, плелся тот самый Паша. Щуплый, в очках, с жиденькой бородкой и длинным шарфом, замотанным вокруг шеи в три оборота. В руках он держал какой-то странный предмет, завернутый в крафтовую бумагу.
— С днём рождения, мамуля! — Катя ничтожество Елену в щеку, оставив след липкого блеска. — Извини, что задержались. Паша долго выбирал подарок. Это... — она многозначительно посмотрела на парня.
Паша шагнул вперед, чуть не споткнувшись о ковер.
— Поздравляю, — пробормотал он тихо и протянул сверток Елене. — Это вам. Экологически чистый увлажнитель воздуха из натурального мха. Очень полезно для микроклимата в пожилом возрасте.
За столом повисла тишина. Толик хрюкнул, сдерживая смех. Галина поджала губы еще сильнее.
— Спасибо, — сказала Елена, принимая тяжелый, пахнущий сыростью сверток. — Садитесь.
— Ой, а места нет, — Катя оглядела стол. — Паш, принеси табуретку с кухни. И... мам, а ты Паше отдельно положила? Я же говорила про чернослив.
Елена почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать маленький, горячий пузырек.
— Места нет, потому что вы опоздали на полтора часа, — сказала она. Голос прозвучал неожиданно громко. — А чернослив можно выковырять. Вилкой.
Катя округлила глаза.
— Мам, ты чего? Паша гость.
— Паша может поесть картошку, — вмешался Виктор, накладывая себе вторую порцию горелого мяса. — Картошка у нас без чернослива. Садись, парень, наливай.
Застолье возобновилось. Паша сидел с постным лицом, ковыряя вилкой пустую картофелину. Катя демонстративно громко шепталась с ним, бросая на мать укоризненные взгляды. Зинаида Петровна рассказывала про свою операцию на желчном пузыре во всех подробностях. Толик спорил с Виктором про политику.
Елена смотрела на них и не слышала ни слова. Она видела, как капля соуса капнула на скатерть у тарелки Виктора. Видела, как Галина брезгливо отодвигает кусок мяса. Видела, как Паша вытирает руки о её льняную салфетку, комкая её в грязный комок.
«Зачем это всё? — билась в голове одна мысль. — Я потратила пятнадцать тысяч на продукты. Я стояла у плиты два дня. Я промочила ноги. Я устала так, что не чувствую пальцев. Ради чего? Чтобы Толик напился? Чтобы Галя раскритиковала мои огурцы? Чтобы зять подарил мне мох, намекая, что я старая развалина?»
— А компот? — голос мужа вырвал её из оцепенения. — Лен, компот-то неси. Запивать нечем.
Елена медленно встала. Ноги гудели. Она взяла пустой кувшин и пошла на кухню.
На кухне было тихо. Только холодильник гудел, да капала вода из крана. Елена прислонилась лбом к холодному стеклу окна. Там, на улице, все так же сыпала серая крупа. Темнело. В окне напротив горел свет, кто-то ходил по кухне.
Ей не хотелось возвращаться. Физически не хотелось. Там было душно, шумно и чуждо. Это был не её праздник. Это был их праздник, на котором она работала официанткой, поваром и уборщицей.
Она открыла шкаф, достала банку с вишневым компотом. Крышка не поддавалась. Елена напряглась, крутанула изо всех сил. Рука соскользнула, банка выскользнула из мокрых пальцев и с грохотом ударилась об пол.
Брызги разлетелись веером. Темно-бордовая лужа с вишнями-глазами моментально растеклась по линолеуму, заливая тапки, подол платья, ножки стола. Осколки сверкнули в свете лампы.
— Ленка! Что там у тебя?! — заорал из комнаты Виктор. — Война началась?
Елена смотрела на лужу. На бордовые пятна на своих ногах. И вдруг поняла, что не будет это убирать. Прямо сейчас — не будет.
Она перешагнула через лужу, стараясь не наступить на стекло. Вышла в коридор.
В комнате продолжали галдеть. Никто не встал, не пришел проверить, не порезалась ли она. Они ждали компот.
Елена сняла фартук, бросила его прямо на пол. Подошла к вешалке. Надела пальто. Натянула мокрые, холодные сапоги — плевать. Взяла сумку.
В дверях комнаты показалась голова Кати.
— Мам? Ты куда? Там папа спрашивает, скоро компот будет? И торт пора резать, Паша сладкое хочет, он горячее так и не поел...
Елена посмотрела на дочь. Внимательно, будто видела её впервые.
— Компот на полу, — сказала она спокойно. — Тряпка под раковиной. Торт на балконе. Приятного аппетита.
— В смысле? — Катя заморгала. — Мам, ты чего? Обиделась, что ли? Ну перестань, гости же...
— Я не обиделась, — Елена застегнула последнюю пуговицу. — Я просто уволилась.
— Откуда?
— С должности именинницы.
Она щелкнула замком, открыла дверь и шагнула в подъездную прохладу. Дверь захлопнулась, отрезая шум голосов, запах горелого мяса и бубнеж телевизора.
Елена стояла на лестничной площадке, слушая тишину. Сердце колотилось где-то в горле. Что она наделала? Сейчас выбежит Витя, начнет орать. Или Катя. Надо уходить, пока не началось.
Она вызвала лифт. Лифт, кряхтя, пополз сверху.
И тут дверь квартиры распахнулась. Но вышла не Катя и не Витя.
На пороге стояла женщина. В дорогой шубе, с идеальной укладкой, с огромным букетом белых роз, которые стоили, наверное, как вся Ленина зарплата. Она смотрела на Елену с легким недоумением, держа палец над кнопкой звонка.
Елена замерла. Это была не свекровь. И не подруга. Это была Жанна. Первая жена Виктора, которую Елена не видела двадцать лет и которая, по слухам, жила где-то в Италии.
— Лена? — Жанна приподняла ухоженную бровь. — А я звоню-звоню... Ты уходишь? В разгар веселья? А я тут Витю поздравить зашла... Ну и тебя, конечно. Заодно.
Елена смотрела на розы. На идеально накрашенные губы Жанны. На её итальянские сапоги, на которых не было ни пятнышка грязи, хотя на улице был тот же самый февраль.
— Заходи, — сказала Елена, нажимая кнопку вызова лифта еще раз, сильнее. — Там как раз компот разлили. Тебе понравится.
— Но... — Жанна растерялась. — А ты?
Лифт звякнул и открыл двери. Елена шагнула в кабину.
— А я, Жанна, пошла за счастьем. Говорят, его после пятидесяти только и начинают выдавать. Главное — очередь не пропустить.
Двери закрылись, отсекая изумленное лицо Жанны и запах дорогих духов, смешавшийся с запахом подъездной сырости.
Елена вышла на улицу. Снег с дождем прекратился. Ветер стих. Она глубоко вдохнула холодный, влажный воздух. Идти было некуда. Денег на карте — три тысячи до зарплаты. Ноги мокрые.
Но внутри, вместо привычной тяжести, вдруг стало пусто и звонко. Как в той разбитой банке до того, как в неё налили компот.
Телефон в кармане взорвался звонком. «Витя». Она сбросила. Следом — «Катя Дочь». Сбросила.
Она пошла вдоль дома, мимо окон, за которыми горел свет, мимо машин, увязших в сугробах. Куда? К подруге? К маме? В кафе?
Но Елена и представить не могла, что это были только цветочки, а самое страшное случится через час, когда она решит зайти погреться в круглосуточную аптеку...
Конец 1 части. Спойлер: дальше будет момент, от которого у вас отвиснет челюсть.
Читайте продолжение там, где вам удобнее:
🔸 Читать 2 часть на Дзен
🔸 Читать 2 часть в Одноклассниках