– Я забрала продукты из твоего холодильника, вам всё равно много, а у Лёлика дети растут, им белок нужен! – Валентина Петровна стояла в прихожей, прижимая к груди две доверху набитые сумки, из которых торчал хвост моей дорогой форели.
Я медленно опустила пакет с ключами на тумбочку. Пальцы задрожали так, что я трижды не могла попасть по кнопке выключателя, чтобы зажечь свет в коридоре. В нос ударил густой запах ее приторных духов с нотками ландыша, а из кухни доносилось мерное, издевательское гудение холодильника.
– Валентина Петровна, вы сейчас серьезно? – я сделала шаг вперед, глядя на то, как она перехватывает ручки сумок поудобнее. – Я вчера два часа в очереди стояла, закупила мясо на две недели вперед, чтобы после работы не бегать. Это мои продукты. Положите сумки на пол.
– Ой, Маша, ну не начинай свою волынку! – свекровь нагло ухмыльнулась и даже не подумала остановиться. – Тебе лишь бы деньги считать. Ты вон какая гладкая, и муж твой, Сереженька, не голодает. А у Лёлика, брата его, сейчас черная полоса. Жена ушла, дети на макаронах сидят. Ты что, куском говядины племянников обделишь? Бог велел делиться, а ты всё крысятничаешь.
Она поправила берет и бочком, бочком потянулась к выходной двери. Из кухни вынырнул Сергей. Он потирал затылок и старательно отводил глаза в сторону, рассматривая пыль на плинтусе.
– Маш, ну правда, че ты завелась? – Сергей звякнул ложкой о пустую чашку, которую вынес из комнаты. – Мама права, у Лёхи там совсем беда. Я сам ей ключи дал и разрешил взять немного. Мы же семья. Тебе жалко, что ли? Завтра зайдешь после смены, еще купишь. Ты же у нас начальник, зарплата позволяет.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё выгорает до пепла. Обалдеть просто. Зарплата позволяет.
– Немного? – я прошла на кухню и рывком открыла дверцу холодильника. Пусто. Только банка старой горчицы и одинокое яйцо в углу. – Она вынесла всё, Серёж. Там было четыре килограмма вырезки, индейка, сыр, за который я отдала полторы тысячи, и та самая рыба. Ты хоть понимаешь, что я эти деньги не на дереве нашла?
– Не кричи на мужа! – донесся из прихожей голос Валентины Петровны. – Ты его пилишь и пилишь, житья бедному парню нет. Работаешь ты, подумаешь! Сережа тоже работает, он вон... в поиске сейчас, это психологически тяжелее!
Она нагло подмигнула сыну и уже взялась за ручку двери. У меня в ушах зашумело. Рваный ритм злости начал бить в висках. За стенкой соседи опять начали ругаться, кто-то громко хлопнул дверью, а в моей раковине методично капал кран. Кап. Кап. Кап.
Прикинь, а ведь я эту квартиру выгрызала зубами. Десять лет назад я вкалывала на двух работах. Днем в офисе, ночью – отчеты на фрилансе. Сапоги, которые на мне сейчас, я ношу четвертый год, подклеиваю втихую, чтобы лишнюю копейку в ипотеку закинуть. Ночные смены, кофе литрами, красные глаза. А Сергей? Сергей за эти пять лет брака «искал себя» в дизайнерах, в таксистах, в риелторах. В итоге осел на диване, ожидая «достойного предложения». И всё это время я кормила его, его долги и его бесконечные капризы про «хочется чего-то вкусненького».
– Значит так, – я вышла в коридор и преградила свекрови путь. – Ключи на стол. Прямо сейчас.
– Чего? – Валентина Петровна аж поперхнулась воздухом. – Ты мне указывать вздумала? В доме моего сына?
– Это мой дом, Валентина Петровна, – я вытащила из папки на комоде выписку из ЕГРН, которую забрала из МФЦ на днях. – Квартира куплена мной до брака. Сергей здесь даже не прописан. И ключи, которые он вам дал, принадлежат мне. Отдавайте.
– Маш, ты че, с дуба рухнула? – Сергей сделал шаг ко мне, пытаясь изобразить грозного главу семейства. – Маму не трогай. Ты совсем берега попутала со своей карьерой? Совесть поимей! У людей дети голодают!
– У людей, Серёжа, есть папа Лёлик, который в прошлом месяце проиграл тридцать тысяч на ставках, – я перевела взгляд на него. – И есть ты, который за полгода не принес в дом ни рубля. Хочешь кормить племянников? Иди на стройку, разгружай вагоны, зарабатывай и корми. А мой холодильник – это не благотворительный фонд для бездельников.
– Ты сухарь, Маша, – свекровь нагло попыталась оттолкнуть меня плечом. – Ты за кусок мяса удавишься. Ничего, Серёженька тебе этого не простит. Мы уходим, и ноги моей здесь больше не будет!
– Вот и отлично, – я рывком выхватила у нее одну из сумок. Ручка больно врезалась в ладонь, но я даже не поморщилась. – Оставьте чужое.
– Ты... ты воровка! – завизжала Валентина Петровна. – Игорек, ты посмотри, она на мать руку подняла!
– Маша, хватит! – Сергей замахнулся, будто хотел ударить по руке, но в последний момент струсил и просто хлопнул по стене. – Отдай сумку матери!
Я посмотрела на него. В его глазах был не гнев, а мелкий, липкий страх. Страх, что кормушка закрывается. Что придется самому думать, где взять еду.
– Пошел вон, Сергей, – сказала я очень тихо. – Вместе с мамой. Вместе с Лёликом. Вместе со всеми вашими святыми традициями жить за чужой счет.
– Ты че, серьезно? – он нагло ухмыльнулся, хотя губа у него задрожала. – Ты меня выгоняешь? Из-за продуктов? Да ты через три дня приползешь, прощения просить будешь!
– Сумки поставьте, – я достала телефон. – Или я сейчас звоню участковому. У меня камеры в подъезде, запись того, как вы выносите мои вещи, у меня будет через пять минут. Валентина Петровна, это называется грабеж. Группой лиц по предварительному сговору. Хотите на старости лет по судам походить?
Свекровь побледнела так, что стала похожа на кусок мела. Она медленно, с дрожью в руках, опустила вторую сумку на пол. Лицо ее перекосилось от злобы и бессилия.
– Подавись ты своим мясом, иродка! – прошипела она. – Игорек, пойдем. Пусть она тут одна со своим барахлом гниет.
– Иди-иди, Серёж, – я открыла входную дверь настежь. – Ключи положи.
Сергей стоял, переминаясь с ноги на ногу. Весь его пафос стек в ботинки.
– Нат, ну ты че... давай поговорим...
– На тумбочку ключи. Пять секунд.
Он швырнул ключи так, что они со звоном отлетели от зеркала. Подхватил свою куртку и выскочил в подъезд вслед за матерью. Я закрыла дверь и провернула замок три раза. Громкий щелчок отозвался в пустой прихожей как победный салют.
Я прошла на кухню. Взяла сумки, начала выкладывать продукты обратно. Говядина, индейка, та самая форель... Всё холодное, липкое. Я запихала их в морозилку. Руки всё еще дрожали, но в голове было удивительно ясно.
Через час приехал мастер. Лязг металла, скрежет дрели – и вот у меня новые замки. Личинка блестела, как чешуя той рыбы. Я закрылась. Изнутри.
Села на табуретку, налила себе чаю. Обычного, черного, без сахара. За окном стемнело, крики детей затихли, только шум машин доносился с проспекта. Холодильник загудел мощнее, нагоняя холод в пустые полки.
Прикинь, а ведь мне совсем не страшно. И не грустно. Ощущение, будто я из квартиры вынесла мешок со старым, гнилым мусором, который вонял годами.
Завтра мне на работу. Буду сдавать квартальный отчет. Послезавтра – платить ипотеку. Денег станет меньше? Нет, денег станет больше. Потому что больше не надо кормить здорового лба и его наглую родню.
Я посмотрела в окно. В доме напротив зажигались огни. Жизнь продолжалась. Но теперь это была моя жизнь. В тишине. В покое. Без ландышевых духов и воровства под маской семейных ценностей.
Нарисовались — не сотрешь? Ну уж нет. Стерлись. Навсегда.
А вы бы простили свекрови такой набег на ваш холодильник? Где заканчивается помощь родне и начинается наглость?