Я всегда была тихой девочкой. Помню наш красноярский двор, запах сирени и мамины руки, которые аккуратно заплетали мои белые, как лён, волосы в тугой балетный пучок. Первые воспоминания — это зеркальный зал и пианино. Скрип тапочек по линолеуму.
«Дашенька, спинку держи, — говорила строгая тётя Лида, наша преподавательница. — Ты — пушинка, ты должна летать».
Я старалась. Любила это чувство — когда музыка тебя несёт, а ты просто закрываешь глаза и растворяешься в движении. Но в десять лет мама мягко сказала: «Дорогая, на балет нужно особое сложение. Давай попробуем что-то ещё?» В её глазах была такая нежность, что я даже не расстроилась.
Так я оказалась в ансамбле народного танца. И это была совсем другая вселенная! Яркие сарафаны, звонкие гармошки, топот каблучков.
«Эх, Даша, да ты огонь! — кричал наш хореограф, дядя Витя, когда у меня получалась дробь. — Смотрите все, как сибирячка отбивает!»
В школе я была «тихоней Тихомировой». Сидела за первой партой, тщательно выводила буквы в тетрадках. Девочки шептались за спиной:
«Смотри, какая кожа, как фарфор! И глаза… серые, как дождь над Енисеем».
«Да она просто зануда. Ни с кем не дружит».
Я слышала. Но мне было не до того. У меня был мир книг. Я зачитывалась историями о великой любви, представляя, как однажды ко мне подойдёт Он. Не просто мальчик, который попросит списать домашку, а тот, от чьего взгляда перехватит дыхание. Как у Анны и Вронского, только со счастливым концом.
Парни пытались. Особенно в старших классах.
«Дарина, может, в кино сходим? — подкатывал к моей парте после урока самый смелый в классе, Костя. — Новый боевик вышел».
Я опускала глаза, краснела до корней волос.
«Спасибо, нет… У меня… репетиция».
«Какая репетиция? Ты же каждый день танцуешь! Давай хоть на прогулку!»
Тут обычно появлялся Слава. Мой старший брат, мой личный рыцарь. Он был на два года старше и ко времени моего десятого класса уже учился в красноярском вузе, но дома его авторитет был нерушим.
«Костя, — говорил он спокойно, положив тяжёлую руку на плечо однокласснику. — Сестрёнка сказала «нет». Это исчерпывающий ответ».
Слава был моей скалой. В детстве он отбирал у меня последнюю конфету, но если кто-то во дворе дразнил меня «балеринкой», он вступал в драку, не раздумывая. Он знал все мои тайные влюблённости в актёров и певцов.
«Опять плакаты новые наклеила? — усмехался он, заглядывая в мою комнату, завешанную изображениями то одного, то другого кумира. — Даш, они все в гриме. В жизни они носки неделю не меняют».
«Слава, не порти! — я замахивалась на него подушкой. — Он гений! Ты просто не понимаешь!»
«Понимаю, понимаю. Ждёшь принца на белом „Лексусе“. Только смотри, не прозевай, когда мимо пройдёт в обычных кроссовках».
Родители, папа Вячеслав и мама Наталья, смотрели на это с улыбкой. Они никогда не давили.
«Дочка, главное — сердцем чувствовать, — говорила мама, помогая мне шить костюм для выступления. — Внешность — дело наживное. А вот чтобы души совпали… это редко бывает».
«И чтобы хорошим человеком был, — добавлял папа, не отрываясь от газеты. — А остальное приложится».
Выпускной пролетел как один миг. Платье, похожее на облако, первые туфли на каблуке, вальс с одноклассником Сашей, который так нервничал, что наступил мне на ногу.
«Прости, Даш, я…»
«Ничего, — улыбнулась я. И правда было ничего. Не было того самого трепета. Только лёгкая грусть от прощания.**
А потом — Москва. Студенческое общежитие, шумный мегаполис, который сначала оглушил меня. Я, красноярская тихоня, среди тысяч таких же, как я, вчерашних школьников.
Иногда, когда я иду по коридорам этого огромного здания, мне всё ещё кажется, что я заблудилась. Москва — это не Красноярск. Здесь нет наших бескрайних сибирских просторов за окном, нет знакомого запаха тайги, доносящегося с улицы. Но есть библиотеки, в которых можно потеряться среди стеллажей, и танцевальный кружок, куда я записалась в первые же недели. Народные танцы — моя отдушина. Когда кружусь в ритме, забываю, что дом теперь далеко.
Я хорошо учусь. Книги и конспекты — мои верные спутники. А ещё — Добромир.
Добромир Разумовский — мой одногруппник. Ему восемнадцать, он из Новосибирска. Умный, спокойный, с тихой улыбкой. Мы часто готовимся к семинарам вместе в читалке, делимся шпаргалками по матанализу. Он здорово играет в шахматы и как-то пытался научить меня. Мы стали друзьями. Мне с ним легко. Он никогда не перебивает, когда я взахлёб рассказываю о новой книге, и всегда знает, как разрядить обстановку перед сложной контрольной.
Я замечала, что иногда он задумчиво смотрит на меня, а потом резко отводит глаза. Словно что-то хочет сказать, но не решается. Я не придавала этому значения. У нас же дружба. Чистая, простая, как сибирский воздух.
Всё изменилось в один ноябрьский день. Было серо, слякотно, с неба моросил холодный дождь. Мы сидели в почти пустой аудитории после пары, допивая остывший чай из автомата.
«Дарина, — начал он, не глядя на меня, вертя в руках крышку от пластикового стаканчика. — Мне нужно тебе кое-что сказать».
В его голосе прозвучала непривычная напряжённость. Я отложила учебник.
«Я слушаю, Добро».
Он глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и наконец поднял на меня глаза. В них было столько трепета и надежды, что у меня ёкнуло внутри.
«Я… я чувствую к тебе что-то большее, чем дружба. Ты мне очень нравишься. Дарина, я влюблён в тебя».
Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Звук его слов отдавался в моих ушах незнакомым эхом. Я смотрела на его лицо — такое открытое, уязвимое в этот момент — и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный комок. Потому что я не чувствовала того же. Совсем. Для меня он был Добромиром. Другом. Надёжным, милым, но только другом.
«Добромир… — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Я… я не знаю, что сказать. Ты мне очень дорог как друг. Ты один из самых близких людей здесь, в Москве. Но… только как друг. У меня таких чувств нет».
Он опустил голову, и крышка от стаканчика со звоном упала на пол. Эта маленькая деталь ранила сильнее всего.
«Понятно, — прошептал он. — Я просто… я надеялся».
Мне хотелось обнять его, утешить, как я делала это раньше, когда он расстраивался из-за неудачи в турнире. Но теперь прикосновение могло быть понято неправильно. Граница, которую я не видела, а он, оказывается, давно пересёк, теперь чётко проступила между нами.
«Прости, — сказала я искренне. — Я не хотела тебя обидеть. Я ценю нашу дружбу больше всего».
Он кивнул, не поднимая глаз.
«Я знаю. Это я… Это я всё испортил».
«Ты ничего не испортил!» — воскликнула я, но он уже собирал рюкзак.
«Мне нужно идти. У меня… шахматный клуб».
Он ушёл, оставив меня одну в полутьме опустевшей аудитории. Дождь стучал в окно. Я чувствовала пустоту. Не потому что потеряла что-то романтическое — этого и не было. А потому что, возможно, потеряла друга. Ту самую лёгкость, с которой мы общались.
Сейчас, спустя несколько недель, мы опять хорошо общаемся. Готовимся к экзаменам, пересекаемся в столовой.
А я? Я не влюблена. Иногда я ловлю себя на мысли о том, каково это — взаимность. Видеть в ком-то то самое трепетное чувство, которое описали в сотнях прочитанных мною книг. Но пока это не моя история. Моя история сейчас — о том, как найти себя в этом огромном городе, как кружиться в танце до головокружения в университетском зале и как беречь хрупкие ростки дружбы, которые, оказывается, могут быть такими разными для двух людей.
И, может быть, однажды я тоже испытаю это — вот это внезапное и всепоглощающее чувство. Но сейчас я — просто Дарина. Первокурсница.
И пока у меня есть мои танцы, мои книги, звонки от Славы («Как там, сестрёнка? Никто не пристаёт?») и тихая, твёрдая уверенность, что моя история только начинается.