Меня зовут Алёна Наумова. Мне девятнадцать, я учусь на втором курсе филфака в Москве, а родом из Калуги. Иногда, глядя на свое отражение в окне электрички, везущей меня на выходные домой, я ловлю себя на мысли, что почти не изменилась с тех пор, как была подростком. Те же русые, непослушные волосы, которые никак не хотят лежать красиво, тот же полный силуэт, который мама ласково называет «пышкой», а одноклассники когда-то звали куда менее поэтично. Я всегда знала, что я — не та девушка, в которую влюбляются. Это знание пришло ко мне не внезапно, а росло во мне годами, как тихое, неоспоримое убеждение.
Мое детство было тихим и книжным. Пока другие дети гоняли мяч во дворе, я сидела на скамейке с книжкой или водила карандашом по блокноту, пытаясь запечатлеть узор на коре старого дуба или соседскую кошку. Я была тем ребенком, который всегда немного опаздывает, спотыкается на ровном месте и роняет вещи. «Неуклюжая», — вздыхали взрослые, и я соглашалась, сжимая новую ссадину.
В школе все стало острее. Школа — это жестокое место для тех, кто не вписывается в общие рамки. Мои рисунки и рассказы, которые хвалила учительница литературы, для одноклассников были просто поводом для усмешки. «Наумова опять в своем мире», — перешептывались они. А я и правда жила в своем мире. В мире, где красота описывалась словами из романов, а не измерялась размерами джинсов.
И была Маринка Щукина. Моя «подруга», как считали все, включая, наверное, нас самих. Маринка была полной моей противоположностью: стройная, с легкой походкой, с заразительным смехом, который собирал вокруг нее и девочек, и мальчиков. Она была как солнечный зайчик — быстрая, яркая, неуловимая. Мы сидели за одной партой, потому что я помогала ей с сочинениями, а она… она позволяла мне быть рядом. Я была ее тихой тенью, слушателем ее бесконечных историй о взглядах, записках и первых свиданиях. Я радовалась за нее, искренне. Но с каждым ее рассказом, с каждым ее вздохом о новом поклоннике во мне крепло то самое знание. Оно звучало у меня в голове четко и ясно, особенно после одного случая.
Мы были в девятом классе. После уроков задержались в кабинете рисования. Маринка, смеясь, пыталась нарисовать вазу, а я поправляла тени. Из коридора зашел Стас, капитан школьной баскетбольной команды. Он был весь такой живой и настоящий. Он даже не взглянул в мою сторону.
«Щукина, привет! — бросил он Маринке. — Ты на дискотеку сегодня?»
Она игриво улыбнулась: «А то!»
Тогда он посмотрел на меня. Взгляд его был пустым, скользящим, как по предмету мебели. «А ты, Алёна, идешь?» — спросил он из вежливости.
«Не знаю», — пробормотала я.
«Ну ладно. Щукина, тогда увидимся», — и он скрылся за дверью.
Маринка тут же начала строить планы на вечер. А я сидела и смотрела на свой рисунок. В тот момент я не почувствовала обиды или злости. Я почувствовала холодную, кристальную ясность. Парни вроде Стаса смотрят на девушек вроде Маринки. Они дарят цветы, пишут в соцсетях, влюбляются в девушек вроде Маринки. А на таких, как я, они смотрят сквозь. Это был не приговор, а констатация факта, такая же неотъемлемая часть меня, как мои русые волосы или любовь к Достоевскому. Я поняла, что романтическая любовь — это сюжет не из моей книги. Моя книга была о другом.
Да, Маринка... Ко мне она относилась с какой-то снисходительной жалостью, и я за эту жалость цеплялась, как утопающий за соломинку. «Алёна, пошли с нами в парк!» — «Алёна, сегодня будут ребята из параллели, познакомлю!»
Я шла. Надевала самое лучшее, что у меня было — бесконечно растянутую кофту, скрывающую бока, и темные джинсы. Сердце колотилось от надежды: а вдруг? Вдруг сегодня всё будет по-другому?
Но всё было всегда одинаково. Мы встречались с компанией. Марина щебетала, ловя на себе восхищенные взгляды. Парни улыбались ей, а потом их взгляд скользил на меня. И в их глазах я читала всё: удивление, недоумение, насмешку. Иногда они не сдерживались.
«Марин, а это что у тебя, телохранитель?» — хихикал один.
«Не, это, наверное, буфетчица, ты глянь, с собой вроде пирожки принесла», — вторил другой.
Марина сначала пыталась меня защитить: «Ой, ребята, ну что вы!» Но потом её защита становилась такой же неловкой, как и я сама. Она смущенно улыбалась, как будто извиняясь за мое существование. А я стояла, чувствуя, как горит лицо, как хочется провалиться сквозь землю, стать маленькой-маленькой и исчезнуть. Я улыбалась, стараясь сделать вид, что мне тоже смешно. Потому что иначе пришлось бы плакать.
Обратной дорогой Марина говорила: «Ну ты же понимаешь, они просто дурачатся. Не обращай внимания». Я кивала. А потом, дома, в ванной, плакала беззвучно, глядя в зеркало на это большое, неуклюжее, «страшное» отражение. Я была уверена на все сто процентов: меня никто и никогда не полюбит. Никто не увидит за этими складками и растянутыми футболками человека. Я была не девушкой, а шуткой, которую забыли объяснить.
Тогда я смирилась. Не в хорошем смысле, а в отчаянном. Я погрузилась в учебу. Книги стали моим миром — в них героинь любили за ум, за смелость, за душу. Там не было веса и размеров. Я рисовала — карандашом на полях тетрадей выводила фантастические миры и лица людей, которые смотрели на меня с интересом, а не с усмешкой.
Дома меня ждали мама и папа — Николай и Анна Наумовы. Они никогда не говорили мне, что я должна быть другой. Мама, видя, что я грущу, просто гладила меня по волосам и ставила на стол мои любимые сырники. Папа хвалил мои рисунки, развешивая их на кухне. Их любовь была тихой, прочной и безусловной. Она не требовала, чтобы я была стройной или популярной. Она требовала только, чтобы я была собой. В их глазах я была не неуклюжей пышкой, а их дочерью Алёной, которая здорово рисует и слишком много читает. Они были моей гаванью, где мое «несовершенство» было просто частью ландшафта, как родинка на щеке.
Сейчас, в Москве, все по-другому и в то же время очень похоже. В университетской толпе я снова могу раствориться, стать невидимкой. Но теперь мне это даже нравится. Я наблюдаю за людьми, подмечаю детали для своих рассказов, зарисовываю в блокнот силуэты незнакомцев на Арбате. Иногда на меня накатывает грусть, особенно когда вижу парочки в парке или получаю очередное приглашение на свадьбу от одноклассницы. Но потом я открываю ноутбук, и слова льются на экран, создавая миры, где внешность не имеет значения, а сила — в чувствах и мыслях.
Я, Алёна Наумова, возможно, никогда не узнаю, каково это — поймать влюбленный взгляд. Но я точно знаю, каково это — создать целую вселенную из 33 букв алфавита. И каково это — вернуться в калужский дом, где тебя ждут и любят просто за то, что ты есть.
Иногда, глядя на пары в университетском дворе, меня накрывала волна одиночества. Острая, соленая. Но она уже не была такой всепоглощающей, как в школе. Я научилась с ней жить. Как с тихим соседом по комнате, который иногда слишком громко вздыхает по ночам.
Сейчас у меня есть я. Я, которая знает наизусть половину Бродского, может нарисовать дракона за полчаса и даже объяснить квантовую физику так, что даже гуманитарий что-то поймет.
Я до сих пор полная. Джинсы по-прежнему ищу в особых магазинах. Но когда я ловлю на себе чей-то взгляд в метро, я уже не сразу думаю: «Он считает меня толстой и некрасивой». Сначала я думаю: «Интересно, о чем он думает?» А потом — «А какая разница?»
Я не знаю, полюбит ли меня кто-нибудь когда-нибудь. Но я точно знаю, что перестала ждать этого как спасения. Моя жизнь — это не пустое ожидание принца. Это лекции, пахнущие старой бумагой библиотеки, чашка вечернего чая в общаге под звуки дождя за окном и целый мир в моей голове, который ждет, когда я перенесу его на бумагу.