Порыв мокрого ледяного ветра пронёсся по квартире и злобно хлестнул
по лицам обитателей. Плюнул в них обрывками мерзкого ноябрьского
дождичка. Проник под спешно натянутые свитера. Смахнул программу с
телевизора. Растрепал одежду на вешалке в коридоре. И, наконец, с воем
вылетел через распахнутую дверь на лестничную площадку, унося с собой
зазевавшуюся моль. Сергей принюхался: котом вроде не пахло, но лучше
подстраховаться.
– Мам, долго ещё? – закутанный от сквозняка восьмилетний Димка
напоминал колобок. Перед тем, как распахнуть все окна и входную дверь,
мать надела на него своё старое пальто, нахлобучила на голову отцовскую
ушанку и обмотала шарфом. – Может, я лучше на улице погуляю?
– Потерпи, заинька… – ласково попросила его Анна. – Дедушка Соломон
вот-вот придёт и очень расстроится, если тебя не увидит! Через пять
минут я закрою окна, и ты разденешься.
Квартиру убрали с утра, и после выноса кота её осталось лишь
тщательно проветрить. Соломон Моисеевич Либерзон не переносил запаха
животных и самих их ненавидел. Да он и людей-то в большинстве не любил,
а из Кузьминых особенно не жаловал старшую дочь. Старик считал её
отъявленной нацисткой, которая всенепременно закончит свою беспутную
жизнь в тюрьме. Если, конечно, такие же поганые дружки не зарежут.
Посмотрев на Татьяну и прочтя её дело в детской комнате милиции, с
Либерзоном согласился бы каждый. Тощая, стрижка ёжом, рожа крысой,
любимая одежда – камуфляжные штаны, китайская куртка «бомбер» да
боты-го...вы [ботинки в которых можно ходить по фекалиям]. Штанцы свободные – пинаться и удирать удобно. Куртец без воротника, не схватишь, как и за короткие волосы. Боты с железными вставками – с одного удара два ребра сломать можно. Однажды вместе с такими же отморозками грузинскому студенту целых три поломали вместе со шнобелем, а его приятелю челюсть свернули. С того времени на учёте и стоит: ну чистая же эсэсовка!
Обычно Соломон Моисеевич видел людей насквозь, но на сей раз он
ошибался. Дочь двоюродной сестры жены внучатого племянника была всего
лишь быдловатой гопницей. Потому и козлила на окружающих – нередко и за
дело – по самым разным азимутам.
Национальному, как на того грузина. А чё говорить, если он, едва
вскочив в трамвай, сразу к заднице Наташки ручонки волосатые потянул?
Только: «Своего дружка лапай, гн....а чер...пая [оскорбительное определение кавказцев, известное по фильму «Брат»]!»
Криминально-эстетическому, как на главного реформатора экономики и
внука прославленного детского писателя: «Во наворовал – свинота жирная!
Харя в телек не влезает!»
Наконец, сексуально-географическому: фигли столичный мажор, из-за
которого она в клубе драку устроила, с ней танцевать не захотел? Мало
того: с её соперницей, рыжей Светкой, тоже не стал! Из-за него такие
шикарные девки морду друг другу бьют, а он смылся! П...с [оскорбительное определение гея] московский!
Тем не менее, папа с мамой хулиганкой довольны. За вычетом
быдлячества, да и то исключительно за порогом дома, Танька – чистое
золото. Учится хорошо, в следующем году школу заканчивает не меньше, чем
с серебряной медалью. Спортом занимается. Не курит и наркоту не
употребляет. Выпить может, но по чуть-чуть: от силы пару баночек
коктейля в неделю. В магазины ходит, мать на кухне подменяет, полы и
окна драит. Раньше с младшим братишкой нянчилась, пока не подрос. Да и
теперь: кто Димку попробует обидеть – враз без зубов останется!
Сердце у неё где-то местами доброе. Взять хотя бы историю с Пусиком.
Как умерла Изольда, уже давно не общавшийся с матерью сын приехал жильё
продавать. Повезло ему: бабка пообещала Кузьминым квартиру переписать,
за анину заботу, да не успела.
Сынок оказался мелкий, плешивый, с поджатыми губами и таким писклявым
голосом, словно ему причиндалы отрезали. Даже не подумал, куда бы
пристроить котейку, сразу стал шваброй на лестницу выпихивать. К
счастью, Татьяну мать послала к верхним соседям, живущим напротив
покойницы, кастрюлю одолженную забрать.
– Не трожь, урод! – заорала головная боль скотогонской инспекции по
делам несовершеннолетних. Угрожающе замахнулась кастрюлей. – Щас как
врежу по лысине!
Дальше пошёл такой мат, что писклявый зайцем порскнул в квартиру,
оставив кота на площадке. Татьяна злобно пнула дверь, подхватила
пушистый трофей под мышку и, перешагнув порог, свирепо отчеканила:
– Он теперь мой!
Кастрировать питомца не позволила. Как у того начиналась любовь с
песнями и дуэлями с соперниками – открывала форточку. Хвостатый по шкафу
сигал через неё на дерево, а оттуда к дамам. Нагулявшись же (мог и на
неделю зависнуть!) приходил к дверям, мявкал, и его впускали.
Отощавшего, ободранного, но всегда победоносного.
Жили, конечно, по-всякому, поскольку оба с характерами. И Пуська иной
раз Таньку когтями драл, и она его по мохнатой заднице веником лупила,
но постепенно притёрлись друг к другу, и всё у них до последнего месяца
шло замечательно.
(Продолжение следует)