Я помню, что клялась в верности Улиссу, но оказалась внезапно (хотя и по плану, вместе с книжным клубом Masha among books) на Волшебной горе Томаса Манна, время на которой, как известно, летит незаметно. Вернее, оно то тянется, то пролетает, но без всякой связи с событиями на равнине, посвященное "постижению скрытого в нас герметического волшебства", "магической педагогике". В общем, нельзя просто так взять и покинуть Волшебную гору👌 У нас с Гансом Касторпом не получилось. Поэтому, прежде чем мы вернёмся в Дублин, вам придется выслушать мою горную историю.
Сначала был период акклиматизации. Я, оказавшись в горном климате, некоторое время привыкала к нему, хотя и не таким драматичным образом, как главный герой этой истории, молодой инженер Ганс Касторп, приехавший после окончания учебы и перед тем, как вступить в должность, на три недели в туберкулёзный санаторий в швейцарских Альпах, чтобы навестить там кузена. Горный воздух тяжело дался молодому Гансу, лихорадкой, носовыми кровотечениями. Я обошлась без этого. Способ Томаса Манна рассказывать свою историю понравился мне сразу, и тонкой иронией, и узнаваемыми персонажами и ситуациями. Бывает, что чтение захватывает так, что ни на что отвлечься невозможно. Но, если обычно в такое чтение "проваливаются", то с Волшебной горой Томаса Манна я, наверное, "вознеслась". Хотя здесь допустимы обе метафоры, ибо обитатели туберкулезного санатория в Давосе в последнее десятилетие перед Первой мировой войной, вознесясь над будничной суетой, все же в чем-то и пали. Именно с этим противоречием и разбирается Томас Манн на протяжении девяти сотен страниц.
Освобождение
У Ганса весьма удачно появилась уважительная причина, чтобы остаться в санатории. У него под конец его трехнедельного гостевого срока поднялась температура до 37.5, начался кашель и был обнаружен "влажный очажок" в лёгких. Конечно, он остался.
В санатории у него появился кто-то вроде наставника, итальянский писатель Сеттембрини, гуманист и балабол, полный педагогического азарта, жаждавший наставить молодежь на путь истинный - любви к свободе, созиданию, труду. Он иронизировал над Гансом, говоря, что в санатории остаются надолго не только по-настоящему больные люди, но также и те, кто не хочет возвращаться к продуктивной жизни на равнине. Это чувство внезапной свободы от всякой ответственности за свою и чужую жизнь удачно формулирует юный пациент господин Альбин: "Помните, как в гимназии, когда уже решено, что ты остаешься на второй год, и учителя тебя уже не спрашивают, и ничего уже не надо делать… Я теперь снова вернулся к этому счастливому состоянию. Мне больше ничего не нужно желать, на меня махнули рукой, и я надо всем смеюсь."
Возможно, чтобы доказать Сеттембрини, что он не собирается бездельничать, пока болеет, а может, чтобы обратить на себя внимание загадочной русской пациентки мадам Шоша, Ганс страстно увлекается сначала анатомией и физиологией, затем ботаникой. Впрочем, я думаю, у этих увлечений есть и более глубокая причина. Свою профессию инженера, кораблестроителя, он выбрал не то чтобы сам. В детстве он любил рисовать корабли и, наверное, хотел бы стать художником. Но он вырос в семье более практичной. Поэтому его дядя, опекун, посоветовал ему выбрать и более практичную профессию. Наш герой закончил учебу, после чего сразу поехал в санаторий навестить кузена. Было ли это случайностью, что он остался на горе, или это было удобным случаем наконец воспользоваться правом человека на свободный выбор, узнать себя, свои склонности и интересы? Его интерес к анатомии начинается с процедуры получения рентгеновского снимка. Мне кажется, это самое поэтичное описание медицинской манипуляции, которое я когда-либо читала. Ганс потрясен возможностью увидеть человека изнутри. Причем, поскольку в те времена ещё ничего не знали о радиационной безопасности, то они смотрели на флуоресцентный экран долго, как в телевизор. "Я вижу твое сердце", - восклицает Ганс, наблюдая, как снимок делают его кузену Иоахиму.
Ещё во время своего первого прослушивания лёгких, когда Ганс стал свидетелем осмотра и своего кузена, у него появилась мысль, что болезнь обостряет телесность человека: "Всегда он стремился к тому, чтобы тело у него было крепкое, гораздо больше, чем я, или во всяком случае иначе; я ведь в душе человек сугубо штатский и заботился о том, чтобы потеплее была вода в ванне, да как бы повкуснее поесть и выпить, а он старался быть мужчиной, добиваться чисто мужских успехов. И вот теперь его тело действительно, хотя и не совсем так, как он представлял себе, заняло главное место и приобрело решающее и самостоятельное значение, и это сделала болезнь... болезнь делает человека гораздо более телесным, в болезни человек становится только телом". После всех этих медицинских процедур Ганс становится одержим мыслями о механизме работы человеческого существа.
Изыскания
Пытаясь проникнуть в тайну жизни, Ганс заказал множество книг по естественным наукам и развивает свою концепцию возникновения разума-жизни-материи: "было бы столь же нелепо отказывать в сознании животному, поскольку оно не имеет мозга, как заявлять, что оно не способно питаться, поскольку не имеет желудка. На самом же деле нервная система, подобно другим системам, зародилась вследствие разделения труда. Она не создает функцию, но лишь поднимает ее на более высокую ступень интенсивности и определенности, давая ей двойную форму деятельности рефлекторной и произвольной." Если говорить о современных Манну идеях, то из философов можно сослаться, наверное, на Бергсона и его Творческую эволюцию, в которой он рассматривает сознание как более фундаментальное свойство, которым обладают в целом сложные системы: 'Между подвижностью и сознанием существует очевидная связь. Конечно, сознание высших организмов взаимодействует с определенными мозговыми механизмами. Чем более развита нервная система, чем многочисленнее и определеннее движения, между которыми она делает выбор, тем яснее и сопровождающее эти движения сознание. Но ни эта подвижность, ни этот выбор, ни, следовательно, это сознание не обусловлены необходимостью наличия нервной системы. Она лишь определенным образом направила и подняла на более высокую ступень интенсивности начальную и смутную активность, рассеянную в массе организованного вещества." Похоже, правда? Познакомилась с идеями Бергсона я благодаря Прусту и его Поискам утраченного времени. Но, видимо, этот философ оказал немалое влияние на умы в начале прошлого века.
Но Бергсон выводит сознание из необходимости двигаться и реагировать, отказывая на таком основании в сознании, например, растениям, что, мне кажется, неверно, потому что они, конечно, тоже двигаются и реагируют, только медленнее. Но для них их личное время такое же настоящее, и это возвращает нас к определению времени Ганса, отреагировавшего на замечание Иоахима, что время на горе течет иначе, одним из своих первых философских построений, которое также пересекается с Бергсоном: "время, которое я трачу на ожидание, – уже не то математическое время, которое могло бы быть приложено ко всей истории материального мира, если бы она вдруг развернулась в пространстве. Оно совпадает с моим нетерпением, то есть с известной частью моей длительности, которую нельзя произвольно удлинить или сократить."
Разобравшись для себя с сознанием как способом жизни реагировать на изменения, которые несёт в себе время, Ганс задумывается над возникновением жизни вообще: "Чтобы найти хоть какое-то связующее звено, стали допускать противную здравому смыслу гипотезу о бесструктурной жизненной материи, о неорганизованных организмах, которые будто бы возникали в белковом растворе сами собой, подобно тому как в маточном растворе образуется кристалл;" Конечно, тогда ещё не знали о роли молекул ДНК, до открытия двойной спирали осталось ещё тридцать лет (с момента окончания работы над романом, я имею в виду), до открытия прионов и того больше. Но то, что казалось Гансу нелепым, на самом деле очень близко к тому, как жизнь возникла на самом деле. Жизнь это размножение. Как только у какой-то молекулы получается копировать себя, реплицировать, возникает жизнь. И за время эволюции это произошло даже больше одного раза. Упоминание о кристаллизации напомнило мне о прионах — патологически измененных белках, которые, находясь поблизости с нормальными, заставляют их тоже принимать испорченную форму. Это происходит без ДНК или РНК. Фактически это похоже как раз на процесс кристаллизации. Прионы, к сожалению, не стали началом высокоорганизованных структур, они лишь "подарили" жизни, основанной на репликации ДНК, медленные инфекции и и амилоидные бляшки. Но в целом - Ганс преувеличил непознаваемость этого процесса, не такой уж таинственной оказалась тайна жизни. Однако Ганс уловил главное: однажды запущенный механизм размножения не остановить. Он словно инфекция распространяется по мирозданию.
Томас Манн в таких жутких, немного инфернальных, терминах описывает возникновение жизни, практически как Лавкрафт в Хребтах безумия пишет про завоевание Земли, что ты невольно соглашаешься с его выводом: "А жизнь? Чем являлась она? Может быть, она тоже лишь инфекционное заболевание материи? Может быть, и то, что мы называем первичным рождением материи, было также всего лишь неправомерным разрастанием нематериального, вызванным каким-то раздражением?" Хотя это рассуждение само инфицировано - антропоцентризмом) Да, жизнь как таковую можно рассматривать как инфекцию. Потому что инфекция это одно из проявлений жизни. Но не всякий гриб мухомор, хотя каждый мухомор гриб. Мы называем что-то болезнью или ядом, потому что они плохие именно для нас. Но палочка Коха не плохая и не хорошая вообще. Она плохая конкретно для людей, но она просто живёт свою жизнь, не волнуясь о человеке. Это безразличие мира к человеку Ганс ещё осознает, попав однажды на лыжной прогулке в метель и задремав на морозе.
И жизнь, и материя, к которой у Ганса тоже есть претензии, не плохие и не хорошие вообще. Они просто есть. Вернее, материя просто есть, а жизнь просто происходит, потому что это не сущность, а процесс. Но Ганс свое рассуждение от жизни-инфекции проводит дальше. Если жизнь это инфекция материи, то материя это инфекция духа. Грехопадение таким образом произошло от небытия в бытие. Бытие само по себе как болезнь. Что-то такое буддистско-шопенгауэровское в этом есть.
Наставники
Я уже пару слов сказала о Сеттембрини, однако, после того, как тот уезжает из санатория в поселок неподалеку, ещё и его сосед по съемному жилью, Нафта, постепенно становится постоянным участником встреч Сеттембрини с санаторской молодежью.
Вдвоем они представляют в чем-то противоположные полюсы человеческой мысли о наилучшем устройстве общества и человека. Хотя Нафта и сам по себе содержит как будто противоположные полюсы. Он иезуит (настоящий живой официальный иезуит), превозносящий средневековую философию, но при этом он и коммунист, утверждающий, что христианство на глубинном уровне близко коммунистическим идеям, так как тоже призывает к отказу от собственности и рода ради новой общинной жизни: "Отцы церкви называли слова «мое» и «твое» пагубными, а частную собственность – узурпацией и кражей. Они отвергали частное землевладение, ибо согласно Божескому естественному праву земля есть общее достояние людей и потому плоды свои приносит для всех. Они учили, что только алчность, следствие грехопадения, защищает права владельца и создала частную собственность. Они были настолько гуманны, настолько презирали торгашество, что считали коммерческую деятельность гибельной для души, то есть для человечности. Они ненавидели деньги и денежные операции и говорили, что капитал поддерживает жар адского пламени."
Просветитель и либерал Сеттембрини с точки зрения Нафты представляет лишь краткий артефакт в истории западной цивилизации. Они спорят много и часто, всегда театрально утрируя свои точки зрения для большей доходчивости. Иногда, впрочем, эти старания достигают противоположного эффекта, поскольку оппоненты начинают путаться, как никак несколько тысяч лет истории уложить в противостояние двух концепций - непростая задача, и начинают защищать тезисы, противоречащие тем, с которых начинали, забивая голы в собственные ворота. Ганс с интересом слушает, формируя некую синтетическую позицию. Учится.
В какой-то момент Сеттембрини вспоминает о землетрясении, потрясшем и уничтожившем 1 ноября 1755 года не только Лиссабон, но и веру Вольтера в разумные основания мира. Страдания, принесенные этой природной катастрофой жителям Лиссабона, в том числе не успевшим ни в чем провиниться, заставляют Вольтера войти в жёсткую оппозицию концепции, предложенной немецким математиком и философом Готфридом Лейбницем в трактате «Теодицея» (Оправдание бога - целое направление в философии, обусловленное очевидным противоречием всемогущества бога и существованием зла в мире), гласящей, что мы живём в лучшем из возможных миров. В своей повести "Кандид, или оптимизм" Вольтер сатирой отвечает на позицию Лейбница, заставляя пройти своего героя, Кандида, воспитанного своим наставником Панглосом в оптимизме, через многочисленные трудности (Лиссабонское землетрясение, войны, рабство), чтобы понять истинную сущность бытия. Мир не создан для нас, но мы можем создать в нем что-то для себя.
Я довольно давно читала Кандида, возможно, самое время перечитать, но, по-моему, Сеттембрини как-то мутно говорит про лиссабонское землетрясение, хотя обычно он довольно прозрачно выражается. Он считает его доказательством "испорченности" материи в рамках дуализма духа и материи. Как вы понимаете, это был спор именно об этом дуализме. Иногда Сеттембрини немного напоминает вольтеровского Панглоса из Кандида. Он верит в прогресс и разум так же, как Панглос в Провиденье. "Из воды состоит человеческое тело, и тело гуманистов тоже".
По причине праздного образа жизни Ганса и его удаления от мирского труда его наставники спорят однажды о вреде/пользе лени. Высказывание Нафты о труде вполне закономерно с учётом того, что он античник: "Труд, труд… разумеется, он меня сразу изобразит врагом человечества, inimicus humanae naturae, если я осмелюсь напомнить о временах, когда, играя на этой дудке, он отнюдь не достиг бы ожидаемого эффекта, о временах, когда неизмеримо выше ставили прямо противоположный идеал. Бернар Клервоский, например, учил иным степеням совершенства, которые господину Лодовико и во сне не снились. Желаете знать, каким именно? Низшая ступень находилась у него на «мельнице», вторая – на «ниве», третья и наиболее достойная – не слушайте Сеттембрини! – на «ложе отдыха». «Мельница» – это символ мирской жизни, – неплохо сказано! «Нива» – душа мирянина, которую возделывает проповедник и духовный наставник. Это уже более достойная ступень. Но на ложе…"
Пару лет назад я читала Vita activa Ханны Арендт. Чрезвычайно интересная книга, и в ней она немало времени уделяет античному презрению к труду. У древних греков ремесло считалось рабской долей, если не в прямом смысле, то в переносном, потому что у ремесленника не оставалось времени для размышлений. Гаспаров, филолог-классик, широко известный своей книгой Занимательная Греция, считал, что в этом, возможно, и было семя гибели греческой цивилизации. На самом деле, у греков тоже так было не всегда. Однако греко-персидские войны и противостояние Афин и Спарты разрушили не только земледелие, но и уважение к труду. Другие навыки стали цениться выше, и превыше всех - искусство управления полисом - политика. Человеку, с утра до ночи занятому трудом, некогда подумать о важном. Эта концепция из античности постепенно мигрировала и в средние века, где монахи сочетали медитативный труд с молитвами и учёными делами, как они их тогда понимали. Крепостные в это время были, конечно, довольно далеки от Града божьего, а вот монахи - вполне.
Я думаю, Ганс с таким рвением хватается на Горе буквально за все, потому что этот перерыв в его жизни позволил ему задуматься о перемене участи. Он на самом деле впервые ощутил там свободу воли. "Ложе – место соития любящего с предметом страсти и, как символ созерцательной отрешенности от мира и всего живого, соития с Богом." - резюмирует Нафта.
Вальпургиева ночь
"Но помните: гора от чар с ума сойдет"
И.В. Гете, Фауст, часть 2, сцена 21, Вальпургиева ночь
Но помните! Гора сегодня чар полна,
И если огоньком поманит вас она,
То ей вы слепо не вверяйтесь.
Т. Манн, Волшебная гора
Забавное совпадение произошло в день, когда я читала эту главу. Утром подруга прислала мне с выставки Бенуа кружочек с эскизом декорации к Фаусту. Это оказался пир Валтасара, а не Вальпургиева ночь, но все равно ассоциация была построена. И сопоставление цитат не оставило у меня сомнений в ее справедливости. Пир Валтасара тоже пригодился мне, позже, уже в седьмой главе, где смертельно больной Пепперкорн устраивал увеселения для всего санатория.
Вальпургиева ночь вращается вокруг увлечения Ганса мадам Шоша, Клавдией. Во время Карнавала все социальные роли отменяются, люди могут обращаться друг к другу на ты. И Ганс ждал этого момента, чтобы поговорить с Клавдией на ты, а до этого молчал и просто наблюдал за ней. Его наблюдений ему хватило, чтобы обнаружить в ней свободолюбивую натуру за гранью буржуазной благовоспитанности. Он заметил ее в первый день в санатории, когда кто-то вошёл в столовую, хлопнув дверью, что всегда очень раздражало Ганса. Несколько трапез подряд он не успевал обернуться, чтобы заметить, кто настолько невоспитан, чтобы не придерживать дверь. А потом выяснил. И это существо непонятного возраста с "раскосыми киргизскими глазами", кошачьей походкой, тонкой шеей, красивыми руками в прозрачных рукавах, грызущее заусенцы и хлопающее дверьми, оставившее мужа-военного где-то на Кавказе, чтобы путешествовать из одного санатория в другой и лечить чахотку, навсегда завладело им.
Под конец Вальпургиевой ночи Ганс наконец говорит с Клавдией. И его предположения о ее натуре подтверждаются. Я не сразу заметила, но говорит она как настоящая ницшеанка. Например, о морали она заявляет: "Морали? Тебе интересно? Ну вот, мы считаем, что нравственность не в добродетели, то есть не в благоразумии, дисциплинированности, добрых нравах, честности, но скорее в обратном, я хочу сказать – когда мы грешим, когда отдаемся опасности, тому, что нам вредно, что пожирает нас. Нам кажется, что нравственнее потерять себя и даже погибнуть, чем себя сберечь. Великие моралисты вовсе не были добродетельными, они были порочными, искушенными в зле, великими грешниками, и они учат нас по-христиански склоняться перед несчастьем. Все это тебе, наверно, очень не нравится, правда?" Но Гансу все очень нравится. Ведь все это человееееческое (как протяжно говорит Клавдия), слишком человеческое.
Благозвучия
В какой-то момент, ближе к концу повествования, в санатории появляется граммофон, и Ганс становится настоящим ценителем и ревнивым обладателем ключа к этой штуковине. Он берет на себя добровольно обязанности диджея, чтобы никто ненароком не повредил его любимую игрушку, а по вечерам в одиночестве наслаждается Аидой, Послеполуденным отдыхом фавна, Кармен и переложением народной песни Липа Шубертом.
Томас Манн подробно описывает те моменты произведений, которые резонируют у Ганса с его собственной жизнью, и я не буду сейчас их разбирать, чтобы не испортить вам чувство новизны при знакомстве с сюжетной частью Волшебной горы. Просто поверьте, что эта глава важна для раскрытия героя. Но также это прекрасный пример описания переживаний от музыки в литературе (для этого приема можно использовать термин экфрасис - описание, чаще это описание картин, но это может быть и описание другого произведения искусства). Не так уж часто я с таким сталкиваюсь. Впервые я нечто подобное прочитала, наверное, в Консуэло.
Вчера я нашла прекрасную постановку Аиды Дзефирелли (помните, "я ещё успею на Аиду ко второму акту?), предлагаю и вам)
Каденция
Наверняка я забыла больше половины того, о чем хотела вам рассказать, пока читала, но надо же на чем-то и остановиться. Эта книга, рассказывающая столь о малом, о воспитании одной человеческой души однажды, больше ста лет назад в горах Швейцарии, в то же время развернула перед глазами панораму времени, времени написания книги, времени жизни её героя и всех тех эпох, о которых герой и его наставники говорили, вплоть до возникновения материи. Преподаватели этого высшего учебного заведения, обосновавшегося в санатории, не давали готовых ответов, но дали много пищи для размышлений.
Остановимся на приятном санаторном напитке, вернее, его вариации, мокко с шоколадным ликёром)
PS После прочтения мне было интересно посмотреть на обложки различных изданий этой книги, как о многом они мне теперь напоминают)
Время на горе идёт не так, как на равнине. Не знаю, провела ли я там две недели или два года, но пора спускаться.