У Алины были ямочки на щеках. Когда она смеялась — а она смеялась часто — щёки собирались, и в каждой появлялась крошечная впадинка. Я влюбился в эти ямочки на третьем курсе, когда она стояла в очереди в столовой и смеялась над чем-то, что сказала подруга. Я стоял за ней с подносом и смотрел на эти ямочки, как идиот.
Мы женились через четыре года. На свадебных фотографиях Алина — двадцать пять лет, белое платье, ямочки на обеих щеках, глаза блестят. Я храню одну из тех фотографий в телефоне. Иногда открываю. Смотрю.
Той женщины больше нет.
Четыре года назад Алина сделала первый укол ботокса. Лоб. «Просто чтобы морщинки убрать, Кирилл, ничего страшного». Ей было тридцать. Морщинок я не видел, но спорить не стал. Двенадцать тысяч рублей. Ну, ладно. Раз в полгода — терпимо.
Через три месяца — филлеры в носогубные складки. Восемнадцать тысяч. Через два месяца — коррекция скул. Двадцать две тысячи. Ещё через месяц — губы. Тридцать пять тысяч. Одни губы.
К концу первого года процедур я перестал узнавать жену. Не буквально — я знал, что это Алина. Но лицо стало другим. Лоб не двигался, когда она удивлялась. Губы стали больше — не чуть-чуть, а заметно, как будто кто-то надул их насосом. Скулы заострились, стали выше. А ямочки — исчезли. Филлеры заполнили щёки, и при улыбке кожа больше не собиралась. Ямочки ушли, как будто их никогда не было.
Я потёр подбородок. Привычка такая — когда не могу подобрать слова.
– Алин, – сказал я. Это был первый раз. – Может, хватит?
Она стояла у зеркала в ванной, поворачивая голову влево-вправо.
– Ты хочешь, чтобы я была старой и страшной?
– Тебе тридцать один. Ты не старая.
– Ты не понимаешь. Посмотри — вот тут, под глазами, складка. И здесь, у подбородка. Через пять лет я буду как мама.
Ирина Борисовна, Алинина мама, выглядела прекрасно для своих пятидесяти девяти. Но Алина видела в ней будущее, от которого бежала. И бежала она в кабинет косметолога.
Я завёл тетрадь. Обычную, в клетку, на сорок восемь листов. На обложке написал: «Расходы». Столбцы: дата, процедура, сумма, источник денег. Инженерская привычка — если что-то пошло не так, сначала нужны данные.
Первая страница заполнилась за два месяца. Вторая — за три. К концу года я исписал семь страниц.
Алинина зарплата — сорок восемь тысяч — уходила целиком. Ни рубля в семью. Продукты, коммуналка, Сонина школа, одежда, бензин — всё на мне. Сто десять тысяч моей зарплаты минус обязательные расходы — оставалось тысяч двадцать. Если повезёт.
На второй год стало хуже.
Алина начала брать из общего бюджета. Карта была общая — мы открыли её, когда поженились, для крупных покупок и «на чёрный день». Там лежали накопления — двести двенадцать тысяч. За два года я собирал.
В январе с карты ушло тридцать пять тысяч. Губы — повторная коррекция. В феврале — двадцать восемь. Скулы. В марте — восемнадцать. Лоб. В апреле — сорок две тысячи. «Нитевой лифтинг».
К маю на общей карте осталось восемьдесят девять тысяч. Ремонт в Сониной детской — обои отклеивались, плинтус оторвался, окно продувало — стоил двести восемьдесят тысяч. Мы планировали начать летом.
Я показал Алине выписку.
– Смотри, – я разложил на столе. – За два года — миллион триста тысяч рублей на процедуры. Миллион триста, Алин. На эти деньги — ремонт Соне, отпуск для семьи и подушка на полгода.
Алина посмотрела на листки. Потом на меня.
– Ты жадный, – сказала она. – И ты меня не любишь. Если бы любил — поддержал бы.
– Я поддерживаю. Я двенадцать месяцев один плачу за всё.
– Это не поддержка. Поддержка — это когда ты говоришь: «Ты красивая, делай что хочешь». А ты мне тетрадку суёшь с цифрами.
Она ушла в спальню. Хлопнула дверью. Я сидел за столом с выпиской в руках.
Через неделю позвонила Ирина Борисовна. Тёща.
– Кирилл, ты почему Алину расстраиваешь?
– Ирина Борисовна, она потратила миллион триста на уколы в лицо. За два года.
– И что? Женщина должна за собой следить. Мужчины уходят к молодым. Ты хочешь, чтобы она себя запустила?
– Ей тридцать три. Её не нужно запускать или не запускать. Ей нужно остановиться.
– Ой, Кирилл, не указывай ей. Она взрослый человек.
Взрослый человек, который тратит сорок пять–восемьдесят тысяч в месяц на лицо, которое уже не похоже на своё.
Тёща звонила раз в неделю. Один и тот же разговор. «Алиночка правильно делает». «Мужчины не ценят». «Ты должен быть благодарен, что она старается для тебя». Для меня. Я не просил. Ни разу.
Алина записалась на «коррекцию носа». Не операция — инъекции, уточнила она, как будто это что-то меняло. Двадцать пять тысяч. Нос у неё был ровный, аккуратный, с лёгкой горбинкой, которую я любил. После коррекции горбинка исчезла. Нос стал «прямым» — и чужим.
Я сидел дома, Алина ушла на процедуру. Соня рисовала на кухне — домик, человечков, солнышко. Я подошёл, посмотрел. На рисунке у мамы было круглое лицо с большой улыбкой. Ямочки. Соня рисовала маму, которую помнила.
Я сел рядом. Потёр подбородок.
– Пап, а мама скоро придёт?
– Скоро.
– А она будет такая же?
– Какая — такая же?
– Ну, как всегда. С другим лицом.
С другим лицом. Семилетний ребёнок заметил то, что тёща отказывалась видеть.
Восьмой серьёзный разговор состоялся в октябре. Я готовился. Записал тезисы — как для совещания. Пункт первый: финансы. Пункт второй: здоровье. Пункт третий: Соня.
Алина слушала три минуты. На четвёртой перебила.
– Кирилл, это моё тело. Не лезь.
– Это наш бюджет. И наша дочь, которая не узнаёт тебя на фотографиях.
Она побледнела.
– Что значит — не узнаёт?
– Соня нашла свадебную фотографию. Спросила: «Мама, кто эта тётя?» Не узнала тебя, Алин. Тебе тридцать четыре, а ребёнок не узнаёт.
Алина молчала. Потом сказала:
– Она маленькая. Она не понимает.
– Она понимает больше, чем ты думаешь. На прошлой неделе за ужином она спросила: «Мама, почему у тебя рот не двигается?»
Алина закрыла лицо руками. Заплакала. Тихо, без звука — слёзы текли, но лоб не морщился, потому что не мог. Ботокс не давал.
Я протянул руку, дотронулся до её плеча. Она дёрнулась.
– Не трогай меня.
На следующее утро я проверил выписку. Ночью, пока я спал, Алина перевела себе на карту двадцать три тысячи. Запись на «биоревитализацию» — послезавтра.
Я забрал общую карту. Перевёл оставшиеся деньги — шестьдесят одну тысячу — на отдельный счёт, который назвал «Соня».
Скандал длился два часа. Алина кричала — «ты меня контролируешь», «ты тиран», «я позвоню маме». Позвонила. Тёща приехала через сорок минут. Говорила, что я «душу Алиночку», «лишаю её права быть женщиной». Я сидел и молчал. Тёр подбородок.
Ирина Борисовна уехала. Алина не разговаривала со мной три дня. На четвёртый — как ни в чём не бывало. Улыбнулась. Только улыбка была другая — губы растянулись, но щёки не собрались. Ямочек не было. Чужая улыбка на чужом лице.
А потом тёща позвонила и сказала: «Кирилл, Алиночке тридцать четыре скоро. Давайте отметим с размахом. Я всех приглашу».
Тридцать четыре. День рождения. Гости. Подарок.
Я знал, что будет дальше. Алина попросит денег «на процедуру перед праздником, чтобы хорошо выглядеть на фотографиях». Тёща подарит сертификат в какую-нибудь клинику. Подруги скажут «ты шикарно выглядишь». И всё продолжится.
Восемь разговоров. Миллион триста. Ямочки, которых больше нет. И дочка, которая спрашивает, почему у мамы рот не двигается.
Вечером я открыл ноутбук. Набрал в поиске: «дисморфофобия». Потом: «психиатр, консультация, принятие себя». Нашёл клинику. Специалист — психиатр, кандидат наук, специализация: расстройства восприятия собственной внешности. Приём — четыре с половиной тысячи рублей. Сертификат можно купить онлайн.
Я купил. Распечатал. Положил в конверт.
Потом открыл телефон. Нашёл ту самую свадебную фотографию. Распечатал на домашнем принтере. Алина — двадцать пять лет, белое платье, ямочки, глаза сияют. Положил в тот же конверт.
Потом открыл тетрадь. Переписал итоговую страницу: «Расходы на процедуры за 24 месяца: 1 312 400 рублей». Все процедуры — списком, с датами и суммами. Три страницы. Сложил, положил в конверт.
Сверху — записку. Короткую, от руки: «Я женился на этой женщине. Я хочу её вернуть».
Заклеил конверт. Написал на нём: «С днём рождения».
Руки не дрожали. Подбородок я не тёр. Было тихо. Соня спала за стенкой.
День рождения — суббота, двадцатое апреля. Тёща организовала — двенадцать человек, квартира Алининых родителей, салаты, торт, шарики. Алина с утра ездила «на лёгкую процедуру» — биоревитализация, уколы по всему лицу. Вернулась с красными точками на щеках, но к вечеру их замазала тональным.
Гости пришли к шести. Подруги — Света и Маша, обе в восторге: «Алинка, ты бомба!» Тёща — в новом платье, хлопотала на кухне. Максим, Алинин брат, сидел в углу с пивом, молчал — он всегда молчал. Соня бегала между взрослыми, таскала оливки с тарелки.
Я стоял у стены. Конверт лежал во внутреннем кармане пиджака.
Алина улыбалась. Губы — большие, блестящие, нарисованные контурным карандашом поверх филлера. Скулы — высокие, острые. Лоб — ровный, гладкий, неподвижный. Красивая. Объективно красивая. Но не она. Как восковая фигура — похожа, но не живая.
Тёща подняла бокал.
– За мою Алиночку! Красавица, умница, мать замечательная! Тридцать четыре — а выглядит на двадцать пять!
Все зааплодировали. Алина поклонилась — кокетливо, как актриса.
– Подарки! – крикнула Света.
Подруги подарили сертификат в спа. Тёща — серьги и конверт с деньгами (двадцать тысяч, я видел — она не заклеила). Максим — книгу. Какую — я не разглядел.
– Кирилл, а ты? – тёща повернулась ко мне.
Я достал конверт из кармана. Белый, обычный, без рисунков. «С днём рождения» — моим почерком, синей ручкой.
Алина взяла. Улыбнулась — привычно, без ямочек.
Открыла.
Первый лист — сертификат. Она прочитала. Лоб не двигался, но глаза изменились. Как будто кто-то выключил свет в комнате.
– Что это? – тихо спросила она.
– Прочитай дальше.
Второй лист — распечатка расходов. Миллион триста. Три страницы. Даты, суммы, названия процедур. Каждый укол, каждый визит.
Третий — фотография. Свадьба. Ямочки. Двадцать пять лет.
И записка: «Я женился на этой женщине. Я хочу её вернуть».
Алина держала конверт двумя руками. Ногти — ровные, ухоженные, бледно-розовые — дрожали.
– Кирилл, – она подняла голову. Голос был ровный, но я слышал, как он трескается. – Ты подарил мне сертификат к психиатру. На мой день рождения. При моей маме. При подругах.
Тёща встала.
– Кирилл! Ты что, с ума сошёл?!
Света прижала ладонь ко рту. Маша отвернулась. Максим поставил пиво на стол и посмотрел на меня — не осуждающе, не поддерживающе. Просто посмотрел.
– Это не психиатр, – сказал я. – Это специалист по восприятию внешности. Дисморфофобия. Когда человек не видит себя настоящего. Когда ему кажется, что нужно ещё, и ещё, и ещё — а на самом деле нужно остановиться.
– Ты назвал меня больной, – Алина положила конверт на стол. – При всех. На мой день рождения.
– Я два года говорил тебе наедине. Восемь раз. Ты не слышала.
– И ты решил — при маме? При Свете? При Соне?!
Соня стояла у двери. Она держала оливку в руке и смотрела на нас. Тихая, круглоглазая. Семь лет.
Я посмотрел на дочь. Потом на жену. Потом на фотографию, которая лежала поверх конверта — лицом вверх, ямочки на свету.
– Соня не узнала тебя на этой фотографии, – сказал я. – Спросила: «Кто эта тётя?» Твоя дочь, Алин. Не узнала.
Алина молчала. Тёща что-то говорила — я слышал «бессовестный» и «как ты мог» — но не разбирал слова. Света увела Алину на кухню. Маша ушла за ними. Тёща осталась — стояла надо мной, как прокурор.
Максим подошёл. Тронул за плечо.
– Пойдём на балкон, – сказал он.
Мы вышли. Апрельский вечер, холодный. Максим закурил.
– Ты грубо это сделал, – сказал он после паузы.
– Знаю.
– Но по сути — не знаю, брат. Может, и прав.
Мы стояли и молчали. Внизу кто-то выгуливал собаку. Из квартиры доносился голос тёщи. Конверт лежал на столе. Четыре с половиной тысячи — сертификат. Миллион триста — распечатка. И одна фотография с ямочками, которых больше нет.
Прошло шесть недель.
Алина живёт у мамы. Забрала вещи на третий день после дня рождения — аккуратно, в два чемодана, пока я был на работе. Записку оставила на столе: «Ты мог сказать мне наедине. Но ты выбрал при всех. Я этого не прощу».
Соня — со мной. Алина забирает её на выходные. В прошлую субботу Соня вернулась и сказала: «Пап, у мамы лицо стало как раньше. Немножко». Я не стал уточнять — перестала ходить или деньги кончились. Может, и то, и другое.
Тёща звонит каждый день. Я не беру трубку. На автоответчике — одно и то же: «Кирилл, ты сломал ей жизнь». Не процедуры сломали, не миллион триста, не лоб, который не двигается. Я.
Максим написал один раз. Коротко: «Она поехала к врачу. К тому, с сертификата. Один раз. Пока один. Но поехала».
Один раз. Четыре с половиной тысячи. Против миллиона трёхсот. Негусто. Но — поехала.
Я иногда открываю ту фотографию в телефоне. Свадьба. Двадцать пять лет. Ямочки. Алина смеётся, а щёки собираются, и в каждой — впадинка. Маленькая, тёплая, настоящая.
Подруга Света написала мне в ВК: «Ты чудовище. Она плакала три дня». Я прочитал. Не ответил.
Галя с работы — Алину не знает, но историю слышала — сказала: «Кирилл, ты прав по сути, но по форме — скотина».
Может, Галя права. Может, записка «Я хочу её вернуть» — это красиво. А сертификат к психиатру при маме и подругах — это жестоко. Может, надо было в девятый раз сесть на кухне и повторить всё то же. В пустоту.
Но я говорил восемь раз. Показывал цифры, просил, объяснял. А мне в ответ — «ты жадный», «ты не любишь», «это моё тело». И тёща из-за спины: «Мужчины уходят к молодым».
Ремонт в Сониной комнате я начал на прошлой неделе. Сам — обои, плинтус, окно заказал. Двести восемьдесят тысяч у меня нет. Но руки есть, и выходные свободны.
Соня помогает. Держит уровень, подаёт шурупы. Серьёзная, в папиной старой футболке. Вчера сказала: «Пап, а мама вернётся?»
Я потёр подбородок. Не нашёл слов. Промолчал.
Тетрадь с расходами лежит в ящике стола. Закрытая. Миллион триста тысяч — на процедуры, которые стёрли ямочки. Четыре с половиной тысячи — на сертификат, который, может быть, начал их возвращать.
Надо было наедине, а не при гостях на её дне рождения — или после двух лет и восьми разговоров она заслужила именно такой подарок? Как бы вы поступили?