– Игорёк, а подбрось нас с Геной до дачи? Ты же всё равно на машине.
Света позвонила в пятницу вечером. Я стоял на кухне, резал огурцы. Настя за стенкой укладывала сына. Суббота — наш единственный выходной вдвоём, и мы собирались провести его тихо. Без сестры, без её мужа, без четырёх чемоданов.
Но Света уже решила.
Три года назад я купил машину. Не новую — трёхлетний Кашкай, в хорошем состоянии, за миллион двести. Копил два года, откладывая с инженерской зарплаты. До машины Света звонила редко. После покупки — каждую неделю.
«Игорёк, подбрось до рынка, тут же по пути». «Игорёк, завези маме банки, ты же всё равно мимо». «Игорёк, у Гены спина — он не может на маршрутке с мешком картошки».
Ты же всё равно. Ты же мимо. Ты же на машине.
Эти фразы я слышал так часто, что они вросли мне в затылок. Как шум холодильника — перестаёшь замечать, но он гудит.
– Свет, мы завтра хотели дома побыть, – сказал я.
– Ну а нам как? Электричка в шесть утра, потом автобус, потом пешком два километра с сумками! А у тебя машина!
Я поправил очки. Потёр переносицу.
– Ладно. Во сколько?
– В девять. Нет, в восемь. Нет, лучше в полвосьмого — мне надо по дороге в «Ленту» заехать, там акция на курицу.
Я положил трубку. Настя стояла в дверях.
– Опять?
– Опять.
– И ты опять согласился.
Я не ответил. Она была права, и мы оба это знали.
В ту ночь я сделал кое-что странное. Открыл Excel. Создал таблицу. Назвал её «Поездки». Столбцы: дата, маршрут, расстояние, расход бензина, стоимость бензина, скинулась ли Света.
Первая строка — завтрашняя дача. Пятьдесят два километра в одну сторону. Расход — семь литров на сотню. Бензин — пятьдесят восемь рублей за литр. Итого: четыреста двадцать два рубля в одну сторону. Восемьсот сорок четыре — туда и обратно.
Столбец «скинулась ли Света» — пустой.
Я сохранил файл и закрыл ноутбук. Настя уже спала. Я лежал и смотрел в потолок. За окном тарахтел мотоцикл. Завтра в полвосьмого я повезу сестру за курицей по акции.
На следующий день всё пошло как обычно. Света и Гена ждали у подъезда с четырьмя пакетами и складным стулом. Гена молча кивнул. Он всегда молча кивал — за двадцать лет совместной жизни со Светой он научился экономить слова.
– Поехали через «Ленту»! – Света села на переднее сиденье. Мой рюкзак переложила назад, к Гене. – Нам надо курицу и ещё кое-что по мелочи.
По мелочи — это полтора часа в гипермаркете. Я ждал на парковке, Гена загружал тележку. Семь пакетов. Мешок картошки. Ящик воды. Света командовала, как укладывать в багажник, потому что «у тебя же коврик скользкий, всё раскатится».
На бензин не скинулась. Как обычно.
Вечером я открыл таблицу. Вторая строка. Маршрут: дом — «Лента» — дача — дом. Расстояние: сто четырнадцать километров (крюк через магазин). Бензин: тысяча сто восемьдесят рублей. Столбец «скинулась»: нет.
Три года. Четырнадцать поездок. Дачи, рынки, аэропорт один раз (Света летала к подруге в Краснодар, «ну а такси — это же две тысячи!»). Под пятьдесят тысяч бензина. Ноль от Светы.
Настя видела таблицу однажды. Заглянула через плечо.
– Зачем ты это считаешь?
– Не знаю. Чтобы знать.
– И что ты с этим знанием будешь делать?
Хороший вопрос. У меня не было ответа.
Ответ появился через год. Прошлым летом.
Света позвонила в мае.
– Игорёк! Мы с Геной решили — едем с вами на море! Ты же всё равно на машине, нам и билеты не надо покупать!
Тысяча четыреста километров в одну сторону. Двое взрослых, ребёнок, плюс Света с Геной. Пять человек в машину, рассчитанную на комфорт четырёх.
– Свет, у нас машина не резиновая.
– Да ладно! Кашкай — он же большой! Генка сядет назад, я рядом, Димку на колени возьму. Нормально!
Димка — мой сын. Четыре года. На колени к Свете. Тысяча четыреста километров.
– Нет, – сказал я. – Димка — в кресле.
– Ну тогда мы с Генкой ужмёмся! Гена, мы ужмёмся?
Из глубины комнаты донёсся голос Гены: «Ага».
Настя стояла рядом и качала головой. Но я уже знал — откажу, Света позвонит маме. Мама позвонит мне. И начнётся.
– Ладно, – сказал я. – Только у нас багажник — один чемодан и детские вещи. Максимум одна сумка от вас.
– Конечно! Одна сумка! Обещаю!
Они приехали с четырьмя чемоданами и сумкой-холодильником.
Четыре чемодана. Я стоял у машины и смотрел на эту гору. Два серых, один розовый в цветочек, один Генин — огромный, чёрный, килограмм на тридцать.
– Свет, мы договаривались на одну сумку.
– Ну а я что — без вещей поеду? Там же две недели! И потом, – она понизила голос, – мне крем от солнца в ручную кладь не помещается, там триста миллилитров.
– Какая ручная кладь? Мы на машине!
– Ну вот я и говорю — в машине места больше!
Я запихивал чемоданы сорок минут. Детское кресло пришлось переставить. Настины вещи — перепаковать. Свой рюкзак я положил себе под ноги, к педалям. Ехать было невозможно — при каждом торможении рюкзак упирался в тормоз.
Тысяча четыреста километров. Шестнадцать часов с остановками. Света сидела сзади, между Геной и Димкиным креслом, и командовала.
– Тут поверни! Навигатор врёт!
– Останови, мне в туалет!
– Включи кондиционер! Нет, выключи — Генку продувает!
– Останови у этого кафе, тут шаурма нормальная!
Гена молчал. Настя молчала. Димка спал.
Я сжимал руль и считал в голове километры.
На шестом часу Света достала из сумки-холодильника лоток яиц. Тридцать штук. Зачем она взяла яйца на море — я не спрашивал. Она поставила лоток на заднее сиденье, между собой и Геной. На повороте перед Ростовом лоток соскользнул. Тридцать яиц — на бежевый велюр.
– Ой! – сказала Света.
Тридцать яиц. Бежевый велюр. Я остановился на обочине, вышел, открыл заднюю дверь. Жёлтая жижа стекала по сиденью.
– Ничего страшного! – Света махнула рукой. – Я салфеткой вытру!
Она вытерла. Салфеткой. Двумя салфетками. На сиденье осталось пятно, которое потом не отмылось ни в химчистке за две тысячи триста рублей, ни дома.
Через две недели мы поехали обратно. Те же тысяча четыреста километров. Те же четыре чемодана, минус сумка-холодильник (Света подарила её соседке по пляжу). Плюс три арбуза, которые Света купила «на дорогу» и которые лежали у Настиных ног, потому что в багажник не влезли.
Дома я загнал машину на сервис. Мастер посмотрел, присвистнул.
– Перегруз, – сказал он. – Стойки просели, пыльники порвались. Амортизаторы менять. Тридцать четыре тысячи с работой.
Тридцать четыре тысячи. Я открыл таблицу. Новая строка. Маршрут: Москва — Анапа — Москва. Расстояние: две тысячи восемьсот километров. Бензин: одиннадцать тысяч двести рублей. Ремонт подвески: тридцать четыре тысячи. Химчистка сиденья: две тысячи триста. Столбец «скинулась ли Света»: нет.
Я позвонил ей.
– Свет, тридцать четыре тысячи за ремонт. Из-за перегруза.
– Ой, Игорь, ну это же машина! Она ломается. Ты что, на нас свалить хочешь? Мы же не просили тебя на сервис ехать.
– Мастер сказал — перегруз.
– Мастера всегда так говорят, чтобы денег содрать. Ты не слушай. Ну ладно, целую, мне бежать!
И повесила трубку. Тридцать четыре тысячи остались в моей таблице. В столбце «скинулась» стоял ноль.
Прошла зима. Весна. И снова май.
Света позвонила маме первой. Не мне. Маме.
– Тамара Павловна, скажите Игорю — мы с Генкой опять с ними на море поедем! А то в прошлый раз так хорошо было!
Хорошо. Тридцать яиц на сиденье, тридцать четыре тысячи за подвеску, и хорошо.
Мама позвонила мне в тот же вечер.
– Игорёк, Света говорит, вы опять вместе едете?
– Нет, мам. Мы не едем вместе.
– Ну почему? Она же твоя сестра. Вам по пути. Ты же на машине.
Ты же на машине. Мама тоже. Как будто факт владения автомобилем автоматически делает меня обязанным.
– Мам, в прошлом году после их поездки я отдал тридцать четыре тысячи за ремонт.
– Ну, это машина, она ломается.
Слово в слово. Как будто Света написала ей шпаргалку.
Я позвонил Свете сам. Последний разговор — попытка по-человечески.
– Свет, я не повезу вас. Три года я вожу тебя бесплатно. Четырнадцать поездок. Сорок восемь тысяч только бензина. Плюс ремонт. Плюс химчистка. Ты ни разу — ни разу — не скинулась. Ноль рублей за три года.
Тишина. Потом:
– Ты считаешь? Ты серьёзно за бензин считаешь? Между родными?
Между родными. Как «между друзьями» — только хуже, потому что от друзей можно уйти, а от сестры — никуда.
– Я серьёзно.
– Знаешь, Игорь, ты мелочный. Папа бы такого не одобрил.
Она повесила трубку. Папа умер семь лет назад. Она достала его из могилы, чтобы мне стало стыдно.
Через день мама позвонила снова.
– Игорёк, Света плачет. Говорит, ты её унизил. Сказал, что она нахлебница.
– Я не говорил «нахлебница». Я назвал цифры.
– Ну вот видишь — цифры! Между родными цифрами не считаются!
Считаются. Сорок восемь тысяч — это не цифры. Это мои деньги.
Через неделю Света написала в семейный чат. Мама, я, Настя, Света, Гена — все участники.
«Ладно, Игорь. Мы с Геной скинемся на бензин. Только возьми нас. Сколько там надо — тыщи три-четыре?»
Три-четыре тысячи. За две тысячи восемьсот километров. Для двоих взрослых с багажом.
И потом добавила: «Только нам надо через Воронеж заехать, у меня подруга Ленка, мы на три часика заскочим. И мы возьмём Барсика — его не с кем оставить. И в машине давайте наше радио — мне от твоей тишины голова болит».
Крюк двести километров. Три часа стоянки. Кот. И её радио.
Я прочитал это сообщение дважды. Потом закрыл чат. Открыл таблицу. Три года данных. Четырнадцать строк. Сорок восемь тысяч бензина. Тридцать четыре тысячи ремонта. Две тысячи триста химчистки. Восемь тысяч четыреста за хостинг — нет, это из другой жизни. Голова уже путалась.
Я сел за компьютер. Открыл Word. И начал печатать.
Документ назывался «Коммерческое предложение на транспортные услуги». Шрифт — Times New Roman, четырнадцатый кегль. С шапкой: «ИП Воронцов И.А.» Я не ИП. Но шапка выглядела солидно.
Пункт первый: «Базовый тариф. Маршрут: Москва — Анапа, 1400 км. Расход топлива: 7 л/100 км. Стоимость бензина: 58 руб/л. Итого в одну сторону: 5684 рубля. Туда-обратно: 11 368 рублей. Доля пассажиров (2 из 4 мест): 5684 рубля».
Пункт второй: «Амортизация транспортного средства. Износ подвески при полной загрузке: 0,08 руб/км (на основании стоимости предыдущего ремонта — 34 000 руб / 2800 км = 12,14 руб/км, доля пассажиров — 50%). Итого: 4200 рублей».
Пункт третий: «Багажная надбавка. Свыше одного места багажа — доплата 1500 руб за каждое дополнительное место. Четыре чемодана + сумка-холодильник = 3 дополнительных места. Итого: 4500 рублей».
Пункт четвёртый: «Перестроение маршрута. Крюк через Воронеж: 200 км × 58 руб × 0,07 = 812 рублей. Простой 3 часа: 3 × 800 руб (стоимость часа водителя в пиковый сезон) = 2400 рублей. Итого: 3212 рублей».
Пункт пятый: «Перевозка домашнего животного. Кот, порода — неизвестная, вес — неизвестный, нервозность — высокая. Спецтариф: 3000 рублей. Включает: вентиляцию, шерсть на сиденье, возможный стресс водителя».
Пункт шестой: «Коэффициент дискомфорта. Командование маршрутом, выбор радиостанции, незапланированные остановки, ценные указания по стилю вождения. Коэффициент: 1,4. Применяется к базовому тарифу».
Я посчитал итого. Перечитал. Пересчитал. Поправил пункт про кота — добавил «уборка салона после перевозки: 2500 рублей». Ещё раз пересчитал.
Итого: 47 596 рублей. Округлил до 47 600.
Внизу приписал: «Оплата до 1 июня. После указанной даты тариф увеличивается на 15%. Предоплата — 50%. Возврат при отмене менее чем за 7 дней — не производится. Приятного отдыха!»
Настя зашла в комнату. Увидела экран. Прочитала. Молча. Дочитала до «коэффициента дискомфорта» — фыркнула. Дочитала до «кота» — прижала ладонь ко рту.
– Ты не отправишь это, – сказала она.
– Отправлю.
– В семейный чат?
– В семейный чат. При маме.
– Игорь. Ты понимаешь, что будет?
Я понимал. И мне было всё равно. Три года. Четырнадцать поездок. Сорок восемь тысяч. Тридцать яиц на велюре. Тридцать четыре тысячи за подвеску. И «ты же всё равно на машине».
Я нажал «Отправить». Документ ушёл в чат — PDF, красивый, отформатированный. Перед ним — одна строка:
«Света, ты просила стоимость трансфера. Вот коммерческое предложение. Все расчёты прозрачны. Жду решения до 1 июня».
Телефон замолчал на двенадцать минут. Я считал. Потом задрожал, как во время землетрясения.
Мама — первая: «Игорь!!! Что это?! Ты с ума сошёл?!»
Света — через минуту: «Ты больной. Реально больной. Коэффициент дискомфорта??? Мы СЕМЬЯ!!!»
Гена — впервые за три года написал больше двух слов: «Игорь, это перебор».
Я положил телефон на стол экраном вниз. Вышел на балкон. Июньский вечер, тёплый, тихий. Соседи внизу жарили шашлыки — пахло углями и маринадом. Я стоял и дышал. Просто дышал.
Настя вышла следом. Встала рядом.
– Ну вот, – сказала она. – Теперь мы враги.
– Мы и до этого были не друзья, – ответил я. – Мы были водитель и пассажиры. Только пассажиры не знали, что проезд платный.
Она усмехнулась. Положила голову мне на плечо. Мы стояли и молчали. Телефон вибрировал на столе — я слышал через стекло. Не брал.
Прошло два месяца.
На море мы поехали одни. С Настей, с Димкой, с одним чемоданом. Машина шла мягко — без перегруза, без крюков, без командования. Радио не включали. Разговаривали. Молчали. Останавливались, когда хотели. Никто не просил свернуть к подруге Ленке.
Света купила билеты на поезд. Плацкарт, девять тысяч двести на двоих. Поехали без Барсика — оставили соседке.
Маме она звонит каждое воскресенье. Мама потом звонит мне.
– Игорёк, Света говорит, ты её опозорил перед всей семьёй.
– Мам, в чате были пять человек. Это не «вся семья».
– Ну зачем ты так? Можно было просто отказать. Без этого счёта.
Может, мама права. Можно было просто сказать «нет». Коротко. Без PDF. Без «коэффициента дискомфорта». Без пункта про кота.
Но я говорил «нет» — и Света шла к маме. Я показывал чек за ремонт — Света говорила «машина ломается». Я называл цифры — Света плакала и говорила «между родными не считаются».
Три года я пробовал нормально. А мне в ответ — «ты же всё равно на машине».
Гена написал мне в личку. Один раз. Коротко: «Игорь, я тебя понимаю. Но Света ревёт каждый вечер». Я прочитал. Не ответил. Не знал, что сказать.
Таблица в Excel — закрыта. Сорок восемь тысяч за бензин, тридцать четыре за подвеску, две триста за химчистку — так и не вернулись. И, наверное, не вернутся.
Мы не общаемся. С мая — тишина. Самая длинная пауза за нашу жизнь.
Иногда я открываю тот PDF и перечитываю. «Коэффициент дискомфорта: 1,4». Смешно. Или не смешно. Я уже не знаю.
Надо было просто отказать без счёта — или после трёх лет бесплатного такси она заслужила именно такой ответ? Как бы вы поступили?