– Оль, ну ты же дома сидишь. Что тебе стоит?
Кирилл сказал это с дивана. Лёжа. Телефон — горизонтально, ролик про машины. Половина девятого вечера, он пришёл с работы час назад. Снял ботинки у порога — не на полку, просто на пол, — прошёл в комнату, лёг. Как каждый день.
Я стояла в дверях кухни с Полиной на руке. Дочке полтора года, режутся задние зубы, температура 37,4 с утра, весь день на руках — не слезает. Я просила его искупать её. Потому что мне надо развесить стирку — машинка пропищала двадцать минут назад, если не достать, запахнет.
– Я устал, Оль. Реально. Давай ты, а? Завтра я помогу.
Завтра. Это слово я слышу полтора года. Каждый вечер. Завтра помою посуду. Завтра погуляю с Полиной. Завтра куплю памперсы. Завтра никогда не наступает.
Мы в браке четыре года. Поженились в двадцать втором, мне было двадцать шесть, ему — двадцать восемь. До декрета я работала менеджером по закупкам, получала сорок две тысячи. Не много, но своё. Полина родилась в октябре двадцать четвёртого. Я ушла в декрет. Декретные — семнадцать тысяч восемьсот. Кирилл зарабатывает семьдесят восемь. Логист в транспортной компании. Работа нервная, это правда. Но к шести он дома.
А я — дома с семи утра. И до семи утра следующего дня. Без выходных, без перерыва, без больничных. Полтора года.
Полина проснулась в три ночи. Потом в четыре сорок. Потом в шесть. Три раза — это хорошая ночь. Бывает четыре. Кирилл спит. За полтора года он встал к ней ночью два раза. Два. Я не придумываю — я считала. Первый раз — когда у неё была температура тридцать девять и я сама лежала с гриппом. Второй — когда я попросила со слезами. Буквально — заплакала и попросила.
Утром — подъём в семь. Каша, памперс, переодеть. Потом — стирка, посуда, пол (Полина всё тянет в рот, пол мою каждый день). Прогулка — два раза, утром и вечером, по часу минимум. Между прогулками — готовка, уборка, кормление, укладывание на дневной сон (полчаса качаю, потом двадцать минут стою рядом, чтобы не проснулась, потом — бегом на кухню, пока спит).
Я вела списки. Привычка с работы — записывать задачи, вычёркивать. В телефоне, в приложении. Каждый день — список. Покормить, погулять, постирать, помыть, приготовить, сходить в поликлинику, купить подгузники, вызвать сантехника, записать к педиатру, разобрать вещи — маленькие уже, надо убрать, купить следующий размер.
Однажды я посчитала. Сорок пунктов. Сорок дел за один день. Не каждый день все сорок, но в среднем — от тридцати пяти до сорока.
И каждый вечер Кирилл ложился на диван и говорил: «Ты же дома сидишь».
Как будто «дома» — это курорт. Как будто «сидишь» — это правда сидишь. Как будто стирка, готовка, укладывание орущего ребёнка, ночные подъёмы и мытьё полов — это отпуск.
Я попробовала объяснить. Один раз, спокойно, вечером, когда Полина уснула. Разложила по часам.
– С семи до девяти — подъём, завтрак, уборка. С девяти до одиннадцати — прогулка. С одиннадцати до часу — готовка, стирка, кормление. С часу до трёх — дневной сон, пока спит — глажу, мою ванную, иду в магазин, если успеваю. С трёх до пяти — вторая прогулка. С пяти до семи — ужин, купание, укладывание.
Кирилл слушал. Кивал. Потом сказал:
– Ну ладно. Давай завтра я её искупаю.
Не искупал. Пришёл с работы, лёг, включил телефон. Полина кричала в ванной — зубы. Я купала одна, одной рукой держала, другой поливала. Она извивалась, мыло попало в глаза, крик на весь дом.
Кирилл из комнаты:
– Оль, что она орёт? Потише можно?
Я стиснула зубы. Вода текла по рукам, Полина билась. Потише. Можно.
Через неделю я попросила его не ходить в зал. Хотя бы один раз из трёх. Кирилл ходит в зал три раза в неделю — понедельник, среда, пятница. Два часа: дорога плюс тренировка. Шесть часов в неделю «на себя». У меня — ноль. Ноль часов на себя за полтора года. Ни кафе, ни подруги, ни парикмахерская. Потому что не с кем оставить ребёнка.
– Кирилл, пропусти среду. Побудь с Полиной, а я выйду на два часа. Просто пройдусь.
– Оль, мне нужна разрядка. Я же работаю. Ты не понимаешь — весь день на ногах, нервы.
Он полез в карман. Достал купюру. Пятьсот рублей. Положил на стол.
– На, сходи на кофе. Порадуй себя.
Пятьсот рублей. На кофе. Которое мне не с кем выпить, потому что я не могу выйти из дома без ребёнка. Потому что он в зале.
Я взяла купюру. Молча. Положила в кошелёк. Не знаю зачем — просто руки сами.
В субботу я решила проверить. Попросила Кирилла остаться с Полиной на два часа — мне нужно в магазин за продуктами, с ребёнком неудобно, тяжёлые сумки.
– Ладно, – сказал он. – Справлюсь. Что тут сложного.
Что тут сложного. Я записала время — 11:14. Ушла.
Вернулась в 13:20. Два часа шесть минут.
Полина — в грязном памперсе. Не поменял ни разу. На кофте — пятно от каши, которую он, видимо, пытался дать. Каша — на столе, на стуле, на полу. Полина сидела в манеже и тихо хныкала. Кирилл — на диване, телефон в руках, ролик про машины.
– Она капризничала, – сказал он, не поднимая глаз. – Я дал кашу, она раскидала. Потом успокоилась.
Я посмотрела на кухню. Грязная кастрюля в раковине. Рассыпанная каша. Ложка на полу. Мокрая тряпка — он пытался вытереть, но размазал.
Два часа. Он не справился за два часа. А я живу так пятьсот сорок семь дней.
Я подняла Полину. Поменяла памперс. Переодела. Убрала кашу. Помыла кастрюлю. Протёрла пол. Двадцать две минуты — я засекла.
Кирилл ничего не сказал. Даже не заметил, наверное.
Вечером я лежала в темноте. Полина спала рядом в кроватке, посапывала. Кирилл храпел. Четыре стены, тишина, потолок. Я смотрела в потолок и считала: четырнадцать раз за последний месяц я просила помочь. Четырнадцать. Три раза — он помог. Одиннадцать — «завтра», «устал», «ты же дома».
Три из четырнадцати. Двадцать процентов. Я бухгалтер по натуре, я считаю всё. Это двадцать процентов участия в жизни собственного ребёнка.
В апреле позвонила свекровь. Тамара Ивановна. Воскресенье, одиннадцать утра, Полина только уснула, я села на кухне с остывшим чаем — первый за день.
– Оленька, как дела?
– Нормально, Тамара Ивановна. Устаю.
– Ну что ты, девочка. Все устают. Я вот тоже Кирюшу одна растила, пока муж на вахте был. Три месяца одна — и ничего, справилась. И ты справишься.
Три месяца. Она справлялась три месяца. Я — полтора года. Без вахты, муж приходит каждый вечер, ложится на диван и смотрит телефон.
– Тамара Ивановна, я бы хотела, чтобы Кирилл больше помогал.
– А что помогать? Ребёнок — это женское дело. Он работает, деньги приносит. Ты в декрете — ну и занимайся. Нечего мужика нагружать.
Я молчала. Чай совсем остыл.
Вечером того же дня Кирилл разговаривал с матерью. Громкая связь — я стояла в коридоре, Полина на руках, шла укладывать.
– Мам, скажи ей, что декрет — это не работа, – Кирилл засмеялся. – А то она думает, что я должен ещё и полы мыть.
Тамара Ивановна засмеялась в ответ:
– Ой, Кирюш. Скажи ей, что бабушки наши и в поле работали, и детей рожали — и ничего.
Я стояла с Полиной в коридоре. Полина тёрла глаза, хныкала, хотела спать. Я слышала, как они смеются. Мой муж и его мать. Надо мной.
Руки сжались. Полина почувствовала — заплакала. Я ушла в спальню, закрыла дверь. Качала дочку, а в горле стоял ком.
В тот вечер Кирилл ушёл в зал. Пятница. Как всегда. У Полины поднялась температура — 37,8. Зубы. Я дала жаропонижающее, носила на руках, качала, пела. Два часа. Он вернулся в девять, потный, довольный.
– Как она?
– Температура.
– Ну дай «Нурофен».
– Дала. Час назад.
– Ну и всё тогда.
Он пошёл в душ. Потом — на диван. Телефон. Ролик. Через пятнадцать минут — храп.
Я сидела на полу в детской. Полина на руках, горячий лобик у меня на плече. Тишина. Его храп из комнаты.
И тут он сказал эту фразу. Не в тот вечер — на следующее утро, за завтраком. Я не выспалась — Полина просыпалась четыре раза. Глаза щипало, руки тряслись, каша пригорела. Кирилл сел за стол, посмотрел на подгоревшую кашу.
– Оль, ну ты же целый день дома. Что тебе стоит нормально приготовить?
Я поставила кастрюлю на стол. Кирилл посмотрел на меня.
– Если ты ещё раз скажешь, что декрет — это отпуск, – сказала я, – я тебе его покажу.
– Ну давай, – он усмехнулся. – Покажи.
Он взял телефон и ушёл в комнату. Думал — я пошутила.
Я не шутила.
Понедельник. Кирилл ушёл на работу в восемь. Поцеловал Полину в макушку, мне кивнул.
– Вечером буду к шести. И каша нормальная, ладно?
Дверь хлопнула.
Я стояла в прихожей. Полина на руках, сонная, тёплая. В квартире тихо. За окном — апрель, серое небо, капли на стекле.
Я достала телефон. Позвонила маме.
– Мам, можно мы с Полиной приедем? На неделю.
Мама не спросила зачем. Мама сказала: «Приезжайте». Мама всегда так говорит. Калуга — два часа на электричке.
Я положила Полину в кроватку, пока спала. Собрала сумку. Вещи дочки — памперсы, бутылочки, смеси, одежда на неделю, аптечка. Свои — джинсы, две футболки, зарядка. Двадцать минут — я привыкла собираться быстро.
Потом села за кухонный стол. Открыла приложение со списками. И начала писать.
Не для себя. Для него.
Я писала сорок минут. Вспоминала каждый пункт. Каждое дело, которое делаю каждый день, которое он не видит, не замечает, не считает работой.
Список получился — сорок пунктов. На двух листах А4, мелким почерком.
- Встать в 7:00. Покормить ребёнка (каша, фрукт, молоко).
- Поменять памперс.
- Переодеть.
- Помыть посуду после завтрака.
- Протереть стол и стульчик для кормления.
- Загрузить стиральную машину.
- Пропылесосить ковёр в комнате (ребёнок ползает, всё в рот).
- Помыть пол на кухне.
- Прогулка — 1,5 часа (одеть ребёнка, коляска, одеться самой, выйти, гулять, вернуться, раздеть, помыть руки).
- Приготовить обед (суп или второе, ребёнку — отдельно, без соли, без специй).
И дальше, и дальше. Полдник. Вторая прогулка. Купание. Укладывание (30-40 минут качать). Ночные подъёмы — 3-4 раза. Стирка — развесить, снять, сложить, убрать. Глажка — детское обязательно. Поликлиника — запись, очередь, осмотр. Магазин — список продуктов, с ребёнком или без. Сантехник — вызвать, дождаться, проконтролировать. Готовка на следующий день — вечером, когда ребёнок уснул, если уснул, если не проснётся через двадцать минут.
Пункт 38: Погладить мужу рубашку.
Пункт 39: Приготовить мужу ужин.
Пункт 40: Улыбнуться мужу, когда он скажет «ты же дома сидишь».
Я положила листы на стол. Рядом — купюру. Пятьсот рублей. Ту самую, которую он дал мне месяц назад. «Порадуй себя».
И записку. Короткую, на стикере.
«Отпуск, Кирилл. Одна неделя. Список дел — на столе. Бюджет — 500 рублей. Порадуй себя. Наслаждайся.
P.S. Полина со мной. У мамы. Не звони — отдыхаю».
Я надела куртку. Взяла сумку, посадила Полину в слинг. Закрыла дверь.
На лестнице остановилась. Сердце стучало так, что отдавало в шею. Пальцы вцепились в лямку сумки. Полина спала, тёплая, сопела в грудь.
Я вышла из подъезда. Апрельское утро, мокрый асфальт, лужи. До метро — семь минут. До вокзала — двадцать. До Калуги — два часа.
Два часа — и тишина. Два часа — и мамина квартира, где пахнет пирогами, где можно спать, где кто-то другой подержит Полину, пока я просто сижу. Просто сижу. Не мою, не стираю, не глажу, не готовлю. Просто — сижу.
В электричке я смотрела в окно. Полина спала на руках. За стеклом мелькали платформы, деревья, гаражи. Я думала: он придёт в шесть. Увидит пустую квартиру. Увидит список. Увидит пятьсот рублей.
И впервые за полтора года я не думала о том, что надо сделать дальше. Список дел был пустой. Мой — пустой. Его — на сорок пунктов.
Мама открыла дверь и обняла. Полину забрала на руки, унесла в комнату. Я стояла в прихожей маминой квартиры, и ноги вдруг стали ватные. Просто остановилась — и поняла, как я устала. Полтора года усталости, которую некому было показать, потому что «ты же дома сидишь».
Мама вышла из комнаты.
– Поспи, – сказала она. – Я с ней посижу.
Я легла на диван в маминой гостиной. Тихо, тепло, часы тикают на стене. И уснула. Впервые за полтора года — уснула днём. Без будильника, без плача, без «Оль, что она орёт».
Проспала четыре часа.
Телефон разрывался. Семнадцать пропущенных от Кирилла. Три голосовых. Я не стала слушать. Написала одно сообщение: «Мы у мамы. Всё нормально. Полина в порядке. Список на столе. Увидимся через неделю».
Он ответил через минуту: «Ты серьёзно???»
Потом: «Оля какой список??»
Потом: «Перезвони мне»
Потом: «Это шантаж»
Я выключила телефон. Пошла на кухню. Мама наварила борща. Я ела борщ, Полина сидела у бабушки на коленях и мусолила баранку. За окном моросил дождь. На часах — семь вечера. В Москве Кирилл стоял на моей кухне и читал список из сорока пунктов.
Мне было хорошо. И страшно. И стыдно. И хорошо.
Прошла неделя. Я вернулась в воскресенье вечером.
Открыла дверь — и остановилась. Запах. Не плохой, не гнилой, но — чужой. Запах мужчины, который неделю жил один и не открывал окна.
В прихожей — кроссовки не на полке, на полу. Две пары. Куртка на крючке — криво. На вешалке — мокрое полотенце. Зачем полотенце на вешалке в прихожей — не знаю.
Кухня. Раковина — четыре тарелки, две кружки, сковородка. На столе — пустая коробка от пиццы. Рядом — вторая. Плита — жирная. Мусорное ведро — полное. Стол не протёрт, крошки.
Комната. Кровать — незаправлена. Бельё скомкано. На полу — носки. На стуле — рубашка, мятая. Мой список лежал на тумбочке, рядом с его телефоном. Я взяла.
Из сорока пунктов — одиннадцать были вычеркнуты. Его почерком, кривым, торопливым.
Пункт 1: «Встать в 7:00» — вычеркнут. Рядом приписка: «встал в 9».
Пункт 4: «Помыть посуду» — вычеркнут.
Пункт 8: «Помыть пол на кухне» — вычеркнут. Приписка: «протёр».
Пункт 10: «Приготовить обед» — вычеркнут. Приписка: «пельмени».
Пункт 38: «Погладить мужу рубашку» — вычеркнут. Рядом: «???»
Пункт 40: «Улыбнуться мужу» — вычеркнут. Рядом стоял восклицательный знак.
Одиннадцать из сорока. Двадцать семь процентов. Без ребёнка. Без ночных подъёмов. Без прогулок, без поликлиники, без кормления, без укладывания.
Кирилл сидел в комнате. Не на диване — на стуле, у окна. Без телефона. Я впервые за четыре года видела его без телефона в руках. Лицо серое, под глазами — тени. Мои тени. Те, что у меня полтора года.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Пауза. Полина на руках заёрзала, потянулась к нему. Он взял её. Молча. Прижал. Она схватила его за ухо и засмеялась.
– Я не знал, что это так, – сказал он тихо. – Я думал, ты преувеличиваешь.
Он не сказал «прости». Не сказал «я был неправ». Сказал: «Я не знал». Как будто полтора года рядом со мной — это недостаточно, чтобы узнать.
В зал он не ходил всю неделю. Три тренировки пропустил. Похудел на два кило. Не выспался — сам сказал, «не мог уснуть в пустой квартире». Из холодильника остались кетчуп и полпачки масла. Пятьсот рублей — потратил в первый день на хлеб и сосиски.
Свекровь позвонила в понедельник. Я взяла трубку.
– Оля, ты зачем мальчика бросила? С пустым холодильником! Это жестоко.
– Тамара Ивановна, – сказала я. – Ваш мальчик — взрослый мужчина тридцати двух лет. У него зарплата семьдесят восемь тысяч. Он справится с холодильником.
Она повесила трубку. С тех пор звонит Кириллу, не мне. Мне — не звонит.
Кирилл стал помогать. Не каждый день. Не по всем сорока пунктам. Но по вечерам — купает Полину сам. Через раз. Посуду моет — иногда. В зал ходит два раза вместо трёх. Один вечер в неделю сидит с дочкой, я выхожу — гуляю, сижу в кафе, пью тот самый кофе.
Но фраза «ты же дома сидишь» — всё ещё иногда. Реже. Но бывает. Он ловит себя, замолкает. Потом говорит: «Ну ладно, давай помогу». Но в глазах — я вижу — он до сих пор не понимает до конца. Одиннадцать пунктов из сорока. Без ребёнка. Он попробовал двадцать семь процентов моей жизни и думает, что понял.
Иногда вечером, когда все спят, я сижу на кухне и думаю. Может, надо было по-другому. Поговорить ещё раз. Позвать психолога. Не уезжать без предупреждения — это правда похоже на шантаж. Пятьсот рублей на столе — это жёстко, даже я это понимаю. Он звонил семнадцать раз, он не знал, где мы, он испугался.
А потом вспоминаю: четырнадцать просьб за месяц. Два ночных подъёма за полтора года. «Мам, скажи ей, что декрет — это не работа». И смех. Их общий смех по громкой связи.
И думаю: нет. По-другому он бы не услышал. Четырнадцать раз не услышал. А список из сорока пунктов и пятьсот рублей — услышал. Не полностью. Но хотя бы на одиннадцать пунктов.
Перегнула я с этим списком и пятьюстами рублями? Или по-другому он бы так и не понял?