Лена лежала на ледяном кафеле ванной, прижимая к распухшей щеке мокрое полотенце, и этот холод казался единственным, что еще связывало ее с реальностью.
Сквозь тупую пульсирующую боль она чувствовала, как губа онемела и раздулась до невероятных размеров, будто это было не ее лицо, а чье-то чужое, незнакомое и уродливое отражение в кривом зеркале.
В зеркале над раковиной, в которое она боялась поднять взгляд, уже проступал зловещий фиолетовый рассвет под левым глазом, и она с странной отстраненностью думала о том, что к утру этот синяк расползется до виска, как грязная разлитая краска.
Из-за закрытой двери в спальню доносился мерный, утробный храп Максима. Он уснул мгновенно, едва коснувшись головой подушки, даже не повернувшись в ее сторону, не спросив, жива ли она.
Она слышала, как он скинул ботинки, как тяжело рухнул на матрас, и все. Тишина, а потом — этот храп. Наверное, он был абсолютно уверен, что она во всем виновата. Что она заслужила этот удар, этот толчок, этот полет в косяк двери, от которого до сих пор звенело в ушах.
А вина ее заключалась лишь в том, что на столе не дымился горячий ужин, когда он, измученный и злой, переступил порог.
Она возилась тогда со стиркой, стоя на коленях перед тазом в ванной — проклятая машинка сломалась в самый неподходящий момент, и приходилось вручную полоскать его рубашки, его носки, его белье. Он швырнул свой кожаный портфель на диван с такой силой, что тот отскочил и упал на пол.
— В этом доме невозможно жить! — закричал он, и его голос, хриплый от ежедневного ора на подчиненных, заполонил всю квартиру. — У других мужиков дом — полная чаша, жены встречают, как людей, а не как псов голодных! А ты! Целыми днями непонятно чем занимаешься, бездельница!
— Максим, машинка сломалась, я… — начала было она, вытирая мокрые руки о фартук.
Но он не слушал. Его взгляд упал на тарелку с остывшим супом, который она все же успела поставить на стол. Он схватил ее и с размаху швырнул в стену.
Фарфор с грохотом разлетелся на осколки, а по обоям, которые она с такой любовью выбирала и клеила два года назад, поползли жирные оранжевые подтеки.
Потом он развернулся. И ударил. Открытой ладонью, по губам. Потом еще раз, кулаком уже, с размаху, попав по виску. Она не удержалась, поскользнулась на мокром полу и упала, ударившись затылком о дверной косяк. На мгновение в глазах потемнело. Когда зрение вернулось, он уже стоял над ней, тяжело дыша. Потом плюнул, развернулся и ушел в гостиную.
Она поднялась. Молча. Подошла к шкафу за тряпкой. Собрала каждый осколок, каждый самый мелкий кусочек фарфора. Вытерла стену. Слышала, как он включил телевизор, как хрустнула упаковка, когда он доставал хлеб для бутерброда.
Она прошла мимо него, не глядя, не говоря ни слова, и закрылась в ванной. А потом выползла и легла на диван в зале, укрывшись старым, колючим пледом, который когда-то вязала ее бабушка. Заснула она только под утро, когда за окном серый свет начал размывать силуэты голых деревьев.
Проснулась рано, хотя спала от силы три часа. Все тело ломило, а лицо пылало, будто ее прижгли раскаленным железом. Каждое движение челюстью отзывалось резкой, тупой болью где-то глубоко в черепе.
Она встала, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на свое отражение. На сине-багровое пятно, занявшее пол-лица. На запекшуюся кровь в углу рта. Горькая, кривая усмешка исказила ее опухшие губы.
«Красавица, — прошептала она хрипло. — Теперь хоть на неделю из дома не выйти.»
Она прошла на кухню, налила в стакан воды из-под крана и выпила залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает больную губу.
В голове стучало, будто маленький молоточек бил по наковальне прямо за глазами. Но, к собственному удивлению, мысли ее были кристально ясными, холодными и твердыми, как речная галька.
Она открыла холодильник. Достала яйца, молоко, муку. Потом достала большую чугунную сковороду, венчик и принялась замешивать тесто. Движения ее были отработанными, почти механическими, руки сами знали, что делать. Она пекла.
Ловким движением запястья разливала тесто по раскаленной поверхности, ждала, когда край подрумянится, переворачивала. Золотистые, кружевные блины один за другим ложились ровной стопкой на большое фамильное блюдо с синим узором по краю.
Потом она опустошила холодильник. Колбаса, сыр, ветчина, помидоры, огурцы, пучок зелени — все это оказалось на разделочной доске. Она нарезала все ровными ломтиками, разложила по тарелкам, сварила крепкий кофе, поставила на стол сливки, банку вишневого джема, мед. Накрыла так, словно ждала дорогих, давно желанных гостей, а не обычное понедельничное утро.
Максим проснулся около десяти. Она услышала, как он сонно поворочался в спальне, потом как тяжелые шаги направились в ванную, как хлопнула дверь. Она в это время стояла у окна на кухне, бездумно наблюдая за дворником Сергеем Матвеевичем, который лениво подметал дорожки внизу. Обычное утро понедельника. Серое небо, голые мокрые ветки, лужи на асфальте, отражающие унылую бесконечность.
Максим вышел из ванной и замер в дверях кухни, его лицо выражало легкое недоумение, быстро сменившееся удивлением, а затем — густым, самодовольным удовлетворением. Он уставился на накрытый стол, на гору блинов, на изобилие тарелок с нарезкой. Уголки его губ поползли вверх в довольной ухмылке, он потер ладони, предвкушая трапезу.
«Вот, умница, поняла, наконец-то, — с удовлетворением протянул он, его голос был еще хриплым от сна. — Я же тебе говорил, что нужно просто стараться. Видишь, когда захочешь, можешь все.»
Он сделал шаг к столу, собираясь занять свое привычное место во главе, но вдруг застыл, его улыбка медленно сползла с лица. На его месте, удобно развалившись на стуле, сидела мать Лены, Людмила Сергеевна. Она не спеша, с большим удовольствием намазывала очередной блин густым вишневым джемом, попивая из его, Максимовой, любимой большой керамической кружки. Рядом с ее стулом, будто готовые к долгому путешествию, стояли две сумки — большая дорожная и вместительная хозяйственная, битком набитая.
«Доброе утро, Зятёк,» — сказала Людмила Сергеевна, не отрываясь от своего блина, и ее голос прозвучал так же сладко и ядовито, как джем на ее тарелке. «Садись, не стесняйся, угощение знатное.»
Максим застыл на пороге, его взгляд метнулся от тёщи, невозмутимо доедавшей блин, к Лене, стоявшей у окна с скрещенными на груди руками, словно пытаясь оградить себя от него самого. Утренний свет безжалостно высвечивал каждый оттенок пышущего жаром синяка под ее глазом, багровый оттенок распухшей губы.
«Что это значит?» — его голос прозвучал глухо, как стук по пустой бочке, и в нем заплясали тревожные нотки.
«А то и значит,» — Людмила Сергеевна с аккуратностью, выработанной за годы в травмпункте, отложила нож и вилку и поднялась во весь свой немалый рост. Она была женщиной солидной, крепко сбитой, и ее молчаливое присутствие вдруг стало ощущаться как физическое давление. «Что гости пришли.»
«Какие гости? Мать ты, что ли?»
«Я самая. Леночка сегодня утром позвонила, попросила приехать.» Ее голос был ровным и спокойным, как поверхность глубокого озера. «Я глянула на неё и сразу поняла: "Надолго тут задержусь, недельки на две, а может и больше".»
Максим побледнел, словно из него резко выкачали всю кровь. Он уставился на Лену, пытаясь поймать ее взгляд, ища в нем раскаяние, страх, что-то знакомое. Но та лишь отвернулась к окну, будто за ним разворачивалось что-то невероятно важное.
«Лен, какого чёрта? — вырвалось у него, голос срываясь на крик. — Ты чего творишь?»
«Ничего я не творю,» — ее голос донесся от окна, удивительно спокойный, почти бесстрастный, и эта отстраненность обожгла его сильнее любой истерики. «Просто мама погостит немного. Ты же не против, правда?»
«Я против!» — рявкнул он, делая шаг вперед. «Это мой дом!»
«Наш дом, — мягко, но неумолимо поправила Людмила Сергеевна, словно вбивая гвоздь. — Насколько я помню, квартира записана на двоих. И потом, я не прошусь к тебе жить. Я к дочери приехала. У неё, видишь, лицо болит, помощь нужна. Буду за хозяйством следить, готовить, убирать. Тебе же только лучше будет.»
Максим стоял посреди кухни, будто вкопанный, его кулаки сжимались и разжимались, а на скулах играли желваки, выдавая ярость, которую он с трудом сдерживал. Лена видела это знакомое напряжение, предвещавшее бурю, но на сей раз в воздухе висела не привычная гнетущая тишина страха, а нечто иное — напряженное ожидание.
«Лена, — он повернулся к жене, и в его голосе прозвучала почти мольба. — Объясни ей, что это всё неправильно. Мы же разберёмся сами.»
«Уже разобрались, — тихо, но очень четко сказала Лена. — Вчера разобрались.»
Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелой и плотной, как свинец. Людмила Сергеевна, не выражая ни малейшего удивления, снова уселась за стол и продолжила есть свой блин, демонстративно наслаждаясь каждым кусочком. Максим постоял еще мгновение, его дыхание было хриплым, затем он резко, почти по-солдатски, развернулся и грубо вылетел в коридор. Хлопок дверцы спальни прозвучал как выстрел. Минут через десять он выскочил обратно, уже одетый, с искаженным злобой лицом, схватил с вешалки куртку и, не глядя ни на кого, вырвался из квартиры, громко хлопнув входной дверью.
«Вот и славно,» — констатировала Людмила Сергеевна, отпивая из кружки. «Будет теперь знать.»
Лена медленно подошла к столу и опустилась на стул напротив матери. Ее руки мелко дрожали, спрятанные под столом, но на глазах не было и намека на слезы — только сухая, выжженная решимость.
«Мам, он убьёт меня?» — шепотом спросила она, глядя на узоры на скатерти.
«Не убьёт, пока я здесь, даже не тронет,» — уверенно ответила мать, и в ее голосе не было ни капли сомнения. «А дальше посмотрим. А если я уеду, значит, уедем вместе. Ты же понимаешь, что так дальше нельзя.»
Лена кивнула. Она понимала. Понимала еще вчера, когда лежала на холодном кафеле и думала, что в следующий раз он может ударить так, что она уже не поднимется. Думала о том, что она не первая и не последняя, кто так думает, и что нужно что-то делать, пока не стало слишком поздно.
Максим вернулся вечером. Он был трезв, но от него веяло мрачной, сконцентрированной бурей. Он прошел на кухню, где Людмила Сергеевна разогревала ему ужин, бросил на нее взгляд, полный немой, кипящей ненависти, но промолчал. Поел в гробовой тишине и удалился в спальню. Лена в ту ночь снова спала на диване, а мать устроилась рядом на раскладной кровати, купленной еще днем.
Первые дни в квартире, насквозь пропитанной запахом блинов и кофе, были невыносимо напряженными. Максим перемещался по ней, словно по заминированному полю, говоря мало и глядя исподлобья, как загнанный волк. Несколько раз он пытался поймать Лену наедине — в коридоре, когда она выходила из ванной, — но она всякий раз молча ускользала, находя убежище на кухне под недремлющим оком матери.
На третий день, ближе к вечеру, его терпение лопнуло.
«Сколько это будет продолжаться?» — прошипел он, перехватив Лену в узком коридоре, загораживая ей путь своим телом.
«Не знаю.»
«Я не могу так жить! В собственной квартире не могу слова сказать!»
«Значит, ты понимаешь, каково это, — тихо ответила Лена, глядя куда-то мимо его плеча, — когда не можешь слова сказать в собственном доме.»
Он резко схватил ее за запястье, сжал так, что кости хрустнули, и притянул к себе. Боль пронзила руку до локтя.
«Ты меня провоцируешь?»
«Нет,» — она попыталась вырваться, но его хватка была железной. «Я просто хочу, чтобы ты понял. Я больше не буду молчать. Никогда.»
«Ах, не будешь...» — он шагнул к ней, его лицо исказила знакомая гримаса ярости, дыхание стало горячим и частым.
Но в этот миг из кухни бесшумно вышла Людмила Сергеевна. В ее руках, опущенных вдоль тела, как будто случайно, оказалась массивная чугунная сковорода, та самая, на которой Лена пекла блины. Она не сказала ни слова. Она просто стояла в дверном проеме, молчаливая и незыблемая, как скала, и ее спокойный, твердый взгляд был устремлен на Максима.
Максим развернулся и ушёл в спальню, и его уход был красноречивее любых слов — отступление, вынужденное, унизительное и оттого еще более ядовитое. В тот вечер Лена, лежа на диване, сквозь тонкую стенку услышала, как он звонит кому-то, вероятно, своему другу или брату, и его голос, еще недавно рычавший и властный, стал жалобным, почти плаксивым, таким фальшивым и отвратительным, что ее передернуло от омерзения, будто она прикоснулась к чему-то склизкому и холодному.
Через неделю, когда молчаливое противостояние начало тяготить его по-настоящему, он сменил тактику. Он стал приносить домой цветы, дешевые гвоздики в целлофане, говорил ласково, придумывал нежные прозвища, которых не было даже в медовый месяц. Он извинялся, обволакивая ее словами, похожими на липкую паутину, клялся, божась на что-то, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимет на нее руку. «Я просто был на нервах, работа, начальник — сволочь, ты же понимаешь, я люблю тебя, только тебя одну», — твердил он, глядя в пол, и в его глазах стояла искренняя, как ему казалось, мука.
Лена слушала и молчала. Ее молчание было крепостью, за стенами которой бушевали противоречивые чувства. Людмила Сергеевна тоже молчала, наблюдая за этим спектаклем с холодной отстраненностью профессионала, но по вечерам, когда Максим засыпал, она говорила дочери тихо и настойчиво: «Не верь, дочка. Все они так говорят, когда боятся потерять свою удобную жизнь. А потом, когда успокоятся, начинается по новой, только еще хуже.»
«Я знаю, мам,» — так же тихо отвечала Лена, глядя в темноту. «Тогда думай, что делать дальше.»
И Лена думала. Каждый день, каждую бессонную ночь. Она взвешивала все, как бухгалтер, которым она и была, переводя свою жизнь в цифры и риски. Развод — это громкий скандал, перешептывания за спиной, дележка того немногого, что они нажили. Квартира оформлена на обоих, и он, она знала это наверняка, будет драться до последнего, не из любви к ней, а из желания не отдавать «свое». И потом, куда ей идти? Снимать жилье? На какие деньги? Ее зарплата в бухгалтерии — сорок пять тысяч, и почти тридцать из них уйдут на аренду даже самой захудалой однушки, а на жизнь, на еду, на ту же машинку, что сломалась, — что останется?
Максим тем временем продолжал свою наступательную операцию. Он купил Лене те самые сережки с фианитами, на которые она как-то случайно показала полгода назад, он с гордостью продемонстрировал справку от психолога, куда его, видимо, направили с работы. Он даже при Людмиле Сергеевне, глядя ей прямо в глаза, извинился, сказав, что ему горько и стыдно за свое поведение. «Я исправлюсь, — говорил он, и голос его дрожал. — Дайте мне шанс, я всё осознал.» Людмила Сергеевна в ответ только фыркнула, и этот короткий, презрительный звук был красноречивее любой длинной речи.
На десятый день мать собрала свою большую дорожную сумку. «Тебе пора возвращаться на работу, — сказала она, застегивая молнию. — Больничный не резиновый.» Они стояли в прихожей, и Лена чувствовала, как по ее спине ползет холодный страх. «Мам, а если он снова?..»
«Вот если снова, — перебила ее Людмила Сергеевна, беря дочь за подбородок и заставляя смотреть на себя, — сразу звонишь мне. Или в полицию. Или сама, не дожидаясь ничего, собираешь вещи и уходишь. Я тебе комнату подготовлю, у меня места хватит. Понятно?»
Лена кивнула, сжимая в кармане кулаки, чтобы скрыть дрожь. Они обнялись крепко, по-солдатски, и Людмила Сергеевна ушла, захлопнув за собой дверь. И в квартире сразу, мгновенно стало тихо и пусто, будто из нее выкачали весь воздух.
Максим в тот вечер пришел с работы пораньше. Он принес суши в красивой коробке и бутылку полусладкого вина, накрыл стол, зажег свечи, создав пародию на романтический вечер. Лена смотрела на все это и чувствовала себя так, будто наблюдает за спектаклем в плохом провинциальном театре.
«Лен, давай начнем сначала, — сказал он, беря ее холодные, неподвижные руки в свои. — Я правда изменюсь. Я понял, как был неправ. Прости меня, а?»
Она посмотрела ему в глаза. В них была мольба, и слезы, и казалось, что он говорит абсолютно искренне. Но Лена помнила. Она помнила, как его кулак со всего размаху врезался ей в висок, как свистел в воздухе ремень, как осколки тарелки впивались в обои, как он, довольный, сказал: «Вот, умница, поняла, наконец», — будто она была собакой, которую научили команде.
«Хорошо, — сказала она тихо, безразличным голосом, в котором не было ни надежды, ни прощения. — Попробуем.»
Максим облегченно выдохнул, его лицо просияло, и он потянулся ее обнять. Лена не отстранилась, позволила ему прижать себя к груди, но сама осталась деревянной, не ответила на объятие, ее руки висели плетьми вдоль тела.
В следующие дни он старался изо всех сил. Мыль посуду, выносил мусор, интересовался, как у нее прошел день, не кричал, не хамил, ходил по квартире на цыпочках. Лена наблюдала за этим со стороны, с холодным любопытством, будто это был незнакомый, чужой человек, случайно поселившийся в их доме. А может, так оно и было. Она больше не знала, кто этот мужчина, спящий рядом, и есть ли в нем что-то от того, за кого она когда-то выходила замуж.
Через две недели напряжение начало понемногу спадать. Максим расслабился, решив, что буря миновала и жизнь возвращается в привычную, удобную для него колею. Он снова стал задерживаться на работе, перестал мыть за собой чашки, его голос снова приобрел привычные, повелительные интонации.
И однажды вечером, вернувшись домой и не обнаружив на столе горячего ужина, он недовольно бросил, даже не поздоровавшись: «Почему ужин не готов? Я же предупреждал, что приду в семь.»
Лена стояла у плиты, помешивая суп, который только начинал закипать. Ее сердце сжалось в комок, знакомый и ненавистный. «Ты предупредил в половине седьмого. Я не успела.»
«Надо было раньше начать! Ты же дома весь день!»
«Я работала удалённо, у меня был отчет,» — ответила она, глядя на кипящий бульон.
«Подумаешь, работа! Посидела за компьютером — это не вкалывать на стройке.»
Лена выключила конфорку. Пламя погасло с тихим шипением. Она медленно, очень медленно повернулась к нему. «Максим, мы же договорились.»
«О чём?! О чём мы договорились? Я просто прошу нормально готовить ужин! Это что, так сложно?»
«Ты снова повышаешь голос.»
«Я не повышаю!» — заорал он во всю мощь своих легких, и в этот самый момент, увидев, как ее лицо не дрогнуло, а лишь стало еще более каменным, он понял, что сорвался. Он замолчал, сглотнул, попытался взять себя в руки. «Лен, прости, я не хотел. Просто устал очень, начальник опять...»
Но Лена уже не слушала. Она прошла мимо него, не задев, не толкнув, словно он был пустым местом, вошла в комнату, достала телефон и набрала единственный номер. «Мам, выезжай,» — сказала она коротко, без предисловий и объяснений.
«Еду,» — так же коротко и ясно ответила Людмила Сергеевна.
На следующее утро Лена встала затемно. Она собрала две сумки — одну с вещами, другую с документами и самым необходимым, — и на рассвете вышла из квартиры. Максим еще спал, разметавшись на их общей кровати, и храпел. Она не стала его будить, не оставила записок, не сказала ни слова. Она просто ушла, тихо прикрыв за собой входную дверь.
Людмила Сергеевна встретила ее у подъезда своего дома, словно стояла там всю ночь в ожидании. Она молча обняла дочь, взяла у нее из рук тяжелые сумки и повела наверх, в свою маленькую, но уютную квартирку. Там пахло свежесваренным кофе и домашними пирогами с капустой.
«Всё, дочка, — сказала мать, запирая дверь на цепочку. — Теперь ты дома.»
Максим звонил три дня подряд, и его звонки, как удары молотка, долбили тишину ее нового убежища — сначала настойчивые, потом гневные, потом почти истеричные. Он засыпал ее сообщениями, в которых угрозы перемежались с мольбами, приезжал к дому Людмилы Сергеевны, стоял под окнами, его одинокая, злая фигура отчетливо виделась сквозь занавески. Лена не отвечала. Она выключила звук на телефоне и смотрела, как экран то и дело вспыхивает его именем, и с каждым разом внутри нее что-то затвердевало, превращалось в броню.
На четвертый день, когда он прислал очередное сообщение — «Давай просто поговорим, я всё объясню» — она набрала короткий и безжалостный текст: «Я хочу развода.»
После этого начался ад. Сначала посыпались угрозы: «Ничего ты не получишь, я тебя уничтожу, я заберу квартиру, я всем расскажу, какая ты шлюха!» Потом, когда она молчала, тон сменился на умоляющий: «Ленок, прости, я с ума схожу, мы же все можем исправить, я без тебя не могу!» А потом, не получив ответа, снова полилась грязная пена угроз и оскорблений. Лена молчала. Она наняла адвоката, сухую, подтянутую женщину с внимательными глазами, и подала на развод.
Процесс оказался долгим, изматывающим и по-настоящему грязным. Максим цеплялся за каждую мелочь, как утопающий за соломинку. Он требовал всю квартиру, утверждал, что один оплатил дорогой ремонт, приводил в суд каких-то своих приятелей, которые лжесвидетельствовали, глядя в пол. Но Лена не отступала. Ее адвокат, как опытный сапер, обезвреживала каждую его выдумку. И тогда на стол судьи легли тяжелые, неоспоримые козыри — справки из травмпункта, аккуратно оформленные в тот самый день, когда приехала Людмила Сергеевна. Оказалось, мать настояла на этом сразу, проявив дальновидность, которой Лена всегда восхищалась. К справкам прилагались показания соседей, которые слышали крики и звуки борьбы, и, что стало решающим, протокол участкового, составленный полгода назад, когда Максим в ярости громил кухню. Лена тогда, испуганная, уговорила его ничего не заявлять, но документ остался.
Судья, женщина с усталым, но твердым лицом, внимательно изучила все материалы и вынесла решение: квартиру разделить пополам, обязав Максима либо выкупить долю Лены по рыночной стоимости, либо продать жилье. Денег на выкуп у него не было, не было и желания оставаться в стенах, где он потерпел такое поражение. Квартиру продали за шесть миллионов триста тысяч. Лена получила свой чистый чек, и он стал не просто деньгами, а билетом в другую жизнь. Она сразу вложила их в ипотеку на небольшую, но свою двушку в новом, строящемся районе. Людмила Сергеевна, не раздумывая, отдала ей все свои накопления на первоначальный взнос. «Потом вернешь, — отмахнулась она, когда Лена попыталась протестовать. — Никуда не денутся.»
Лена переехала в новую квартиру в конце весны, когда город окончательно проснулся от зимней спячки. Голые стены, пустые комнаты, пахнущие свежей штукатуркой и краской, — и все это было ее. Только ее. Она стояла посреди гостиной, на том самом месте, где, как она уже решила, будет стоять ее диван, и не могла поверить, что эта тишина, это пространство принадлежат только ей. Вскоре после переезда она сменила и работу, устроившись в крупную компанию на должность старшего бухгалтера с зарплатой в семьдесят пять тысяч, и впервые в жизни ее доходы стали только ее заботой.
Максим еще несколько раз пытался выйти на контакт, словно призрак прошлого, не желающий отпускать. Он писал пьяные, бессвязные сообщения глубокой ночью, звонил с незнакомых номеров, и в трубке слышалось лишь тяжелое дыхание. Один раз он подкараулил ее около офиса, вынырнув из-за угла с запавшими глазами и небритой щетиной. Лена не испугалась. Она молча достала телефон, подняла его и четко сказала: «Я сейчас вызову полицию. Отойди.» Он отступил, попятился, но успел прошипеть ей вслед свою коронную, жалкую фразу: «Всё равно без меня пропадешь!» Лена не ответила. Она просто прошла мимо, высоко подняв голову, и с каждым шагом чувствовала, как тяжесть этих слов рассыпается в прах у нее за спиной.
А потом Людмила Сергеевна вышла на пенсию — ей стукнуло шестьдесят пять — и переехала к дочери, заявив, что одной в старой квартире скучно и неуютно. «Ты же не против?» — спросила она, внося в прихожую свой старый чемодан. «Только за,» — ответила Лена, и это было чистой правдой. Они зажили вдвоем в этой маленькой, но теперь полной жизнью квартире, обставленной простой, но новой мебелью, которую выбирали вместе. По вечерам, вернувшись с работы, они пили чай на кухне и говорили обо всем на свете и ни о чем конкретно, и эти разговоры были слаще любого меда.
Однажды утром, собираясь на работу, Лена услышала из кухни знакомый, щемяще-родной запах — запах жареных блинов. Она зашла и увидела, что мать, уже одетая и причесанная, накрывает на стол. «Чего встала так рано?» — удивилась Лена, вдыхая сладкий дух детства.
«Захотелось чего-нибудь вкусного,» — ответила Людмила Сергеевна и ловко перевернула последний, румяный блин, прежде чем выключить плиту. «Садись, будем есть.»
Лена послушно села за стол. Мать налила ей в кружку крепкого кофе, подвинула тарелку с высокой стопкой золотистых блинов. За окном медленно светало, окрашивая небо в нежные пастельные тона, и начинался самый обычный день. Лена взяла верхний блин, намазала его вишневым джемом и откусила кусочек. Было вкусно. И невероятно спокойно. И в этой умиротворяющей тишине больше не таилась старая, привычная тревога, не было этого вечного ожидания, что сейчас дверь распахнется и в жизнь ворвется кто-то, кто разрушит все одним криком, одним движением.
«Знаешь, — сказала Людмила Сергеевна, отпивая из своей кружки, — когда я приехала тогда и увидела твое лицо, я поняла, что, если не вмешаюсь, ты можешь не выбраться. Могла просто сломаться.»
«Я знаю, мам, — тихо ответила Лена. — А ты сильная оказалась. Сильнее, чем я думала.»
Лена посмотрела на мать, на ее морщинистое, мудрое лицо, и улыбнулась своей новой, спокойной улыбкой. Они молча чокнулись кружками, как когда-то бокалами. Блины потихоньку остывали на тарелке, но никто не спешил. Впереди был целый день, полный работы, нехитрых домашних дел и этих маленьких, ничем не омраченных радостей. Лена допила кофе, встала из-за стола и пошла собираться. Проходя мимо зеркала в коридоре, она вдруг остановилась и внимательно посмотрела на свое отражение. Никаких синяков. Никаких распухших, перекошенных болью губ. Просто лицо. Лицо женщины, которая в самый темный час выбрала себя. И этот выбор оказался единственно верным.
Скажите, а как бы вы поступили на месте героев нашего рассказа? Оставьте свои мысли в комментариях.
Если вам понравился этот рассказ, подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новые истории, которые не оставят вас равнодушными.