– Никит, крыша течёт. Скинь двадцать тысяч.
Голос деда в трубке – тяжёлый, командный. Так говорят люди, которые тридцать лет руководили цехом на заводе. Не просят – сообщают. Не предлагают – назначают.
– Дед, двадцать тысяч – это много. Сейчас сложно.
– Ты должен помогать старшим, Никита. Я тебя вырастил. Выучил. Ты мне обязан.
Я перевёл. В тот же день. Двадцать тысяч. С зарплаты инженера-проектировщика – семьдесят восемь тысяч в месяц. Минус аренда, минус еда, минус проезд – остаётся тридцать пять. Двадцать из них ушли деду. На крышу.
На следующий день мать позвонила. Голос обычный, домашний.
– Никит, я к папе заезжала. Крышу ему сосед перекрыл. За пять тысяч. Материал у деда был – с прошлого года оставался.
Пять тысяч. Не двадцать. Пять.
Я набрал деда.
– Дед, крыша стоила пять, а не двадцать. Сосед сделал.
Пауза. Потом – голос ниже, твёрже.
– А остальное – на жизнь, Никит. Я же пенсионер. Двадцать три тысячи пенсия. Думаешь, мне хватает? Ты должен помогать. Я тебя поднимал.
Я положил трубку. Сел на диван. Щёлкнул суставами пальцев – привычка с университета, когда нервничаю. Резкий звук, Лиза каждый раз вздрагивает.
Вырастил. Выучил. Поднял.
Мне двадцать семь. Мать растила одна. Одна – с моего рождения. Отец ушёл, когда мне было два. Мать – медсестра, сорок тысяч в лучшие месяцы. Она кормила, одевала, собирала в школу. Она.
Дед жил отдельно. В своём доме, в Подольске. Приезжал на дни рождения. Дарил конверты – пять тысяч. Три раза за десять лет. Пять, пять и пять. Пятнадцать тысяч. Вот его «вклад».
Я поступил в университет сам. Бюджет. Двести девяносто три балла из трёхсот. Мать плакала, когда увидела приказ о зачислении. Дед сказал: «Ну, молодец». И уехал.
Пять лет – бакалавриат и магистратура. Бесплатно. Ноль рублей за обучение. Стипендия – две семьсот, потом – повышенная, пять тысяч. С третьего курса – подработки. Официант в кафе, грузчик на складе, курьер. Старая спортивная сумка – синяя, с оторванной ручкой – в ней я носил форму официанта. Она до сих пор лежит в шкафу.
Шестьсот сорок тысяч я заработал за три года подработок. Сам. Своими руками.
А дед рассказывал всем, что «выучил внука». Полмиллиона, говорил. На что именно – не уточнял.
Через два месяца он позвонил снова. С новой «нуждой».
На этот раз – машина. Тормозные колодки, масло, фильтры. Пятнадцать тысяч. «Никит, без машины я как без рук. Ты же понимаешь. Ты должен помогать старшим».
Я перевёл. Десять тысяч – больше не мог. Дед промолчал. Не поблагодарил.
Через месяц – обед у дедовой сестры, тёти Вали. Восемь человек за столом. Дед – во главе. Очки в роговой оправе, рубашка клетчатая, руки на столе – большие, тяжёлые.
Он поправил очки указательным пальцем. Это значит – сейчас будет речь. Я знал этот жест с детства.
– Я Никитку выучил, – сказал дед. Хлопнул ладонью по столу. – Всю пенсию на него потратил. Полмиллиона ушло. А он – неблагодарный. Звонит раз в месяц.
Восемь пар глаз повернулись ко мне. Тётя Валя – маленькая, сухая, в фартуке – покачала головой.
– Правда, Никит. Дед для тебя столько сделал. А ты?
Я сидел с тарелкой борща. Ложка в руке. Борщ тёти Вали – густой, со сметаной. Я любил его с детства. Но в тот момент кусок не лез.
– Дед, – сказал я. – Я учился на бюджете. Бесплатно. Ты не платил за обучение.
Дед посмотрел на меня. Очки блеснули.
– А кто тебе деньги на жизнь давал? Кто кормил? Кто одевал?
– Мама, – сказал я. – Мама кормила. Одна. На зарплату медсестры.
Тишина. Тётя Валя опустила глаза. Дядя Серёжа – муж тёти – изучал скатерть. Мать сидела в углу стола и смотрела в тарелку.
Дед хлопнул ладонью по столу.
– Неблагодарный! – голос цеховой, командный. – Я тебя поднимал! Я на тебя всё потратил!
– Что потратил, дед? Пятнадцать тысяч за десять лет. Три конверта на дни рождения. Я считал.
Он встал. Стул отъехал. Очки сползли. Он поправил их – указательным пальцем, привычным движением.
– Считает он. Считает. Вот и посчитай, сколько я для тебя сделал!
Он вышел. Дверь хлопнула. Тётя Валя засуетилась. «Витя, Витя, вернись». Дядя Серёжа налил себе водки.
Мать позвонила вечером. Плакала.
– Никит, не ссорься с дедом. Он старый. Ему семьдесят четыре. Ну приукрасил – все старики приукрашивают. Не бери в голову.
– Мам, он говорит полмиллиона. Он дал пятнадцать тысяч. И забрал у меня уже больше шестидесяти.
– Забрал?
– Крыша – двадцать. Машина – десять. В марте – ещё пятнадцать на «лекарства». И ещё мелкие – по пять, по три. Я считаю.
Мать замолчала. Потом сказала тихо:
– Он мой отец, Никит. Я не могу.
Я не стал спорить. Положил трубку. Щёлкнул суставами. Лиза посмотрела на меня с дивана, но ничего не сказала.
Апрель. Дед позвонил.
– Никит, мне на операцию нужно. Колено. Сорок тысяч. Без этого ходить не смогу.
Колено. Операция. Сорок тысяч. Это серьёзно.
Я перевёл. Из отложенных – тех, что на мебель в новую квартиру. Мы с Лизой как раз собирались переехать. Диван – двадцать восемь, стол – двенадцать. Отложили. Теперь – минус сорок.
– Спасибо, внучок, – сказал дед. Впервые за долгое время – «спасибо». Я почти поверил.
Через неделю я заехал к нему. Без звонка – вёз матери банки для варенья, она просила. Подольск, частный дом, калитка синяя, забор покосившийся.
Дед стоял в огороде. Лопата в руках. Копал грядки. Наклонялся, разгибался. Колено – то самое, на которое «нужна операция» – сгибалось исправно.
Я стоял у калитки. Смотрел.
Он меня увидел. Выпрямился. Лопата замерла.
– Дед, – я вошёл во двор. – Ты сказал – операция. Колено. А ты грядки копаешь.
Он поставил лопату. Вытер руки о штаны.
– А деньги на лекарства ушли. Мази, таблетки. Ты что, проверять будешь? Я тебя поднимал!
В коридоре его дома стояла коробка. Большая, картонная, с логотипом. Телевизор. Пятьдесят пять дюймов. Я не специалист по ценам, но Лиза потом посмотрела – от тридцати пяти тысяч.
Сорок тысяч на «операцию». Телевизор за тридцать пять. Лопата в руках, колено сгибается.
– Дед, ты телевизор купил.
– А что, мне телевизор нельзя?! – он хлопнул ладонью по перилам крыльца. – Я пенсионер! Я заслужил! А ты – ты мне должен! Я полмиллиона на тебя потратил!
Полмиллиона. Опять полмиллиона. Цифра, которая росла с каждым годом. Три года назад было «много потратил». Два года назад – «триста тысяч». Год назад – «полмиллиона». Скоро будет миллион.
Я развернулся. Не хлопнул дверью. Не крикнул. Просто вышел. Сел в машину. Завёл двигатель.
В зеркале – дед. Стоял у калитки. Лопата в руке. Очки на носу. Семьдесят четыре года.
Я доехал до дома. Сел за стол. Достал телефон. Открыл калькулятор.
Крыша – двадцать тысяч. Машина – десять. «Лекарства» в марте прошлого года – пятнадцать. «Операция» – сорок. Мелкие: пять на «продукты», три на «коммуналку», семь на «починить крыльцо», ещё три – «подкинь на неделю», ещё пять – «зубной врач», ещё четыре – «не хватает до пенсии», ещё пятнадцать – «на зиму утеплиться».
Сто двадцать семь тысяч. За три года.
Подарки деда мне за десять лет: пять, пять и пять. Пятнадцать.
Стоимость моего обучения: ноль. Бюджет.
Сто двадцать семь минус пятнадцать – сто двенадцать тысяч. Я ему должен. По его логике.
Лиза подошла.
– Что считаешь?
– Долги.
– Чьи?
– Его. Мне.
Декабрь. Тридцать первое. Новый год у деда. Традиция – каждый год, последние пять лет. Двенадцать человек: дед, мать, тётя Валя, дядя Серёжа, их дети, я, Лиза. Стол в гостиной – оливье, селёдка под шубой, мандарины. Телевизор – тот самый, новый, пятьдесят пять дюймов – за тридцать пять тысяч, которые были «на лекарства».
Дед сидел во главе. Рубашка клетчатая, очки в роговой оправе. Перед ним – рюмка коньяка. Он поправил очки. Указательный палец. Значит – речь.
– За семью! – он поднял рюмку. – За то, что мы вместе! И за внука моего, Никитку, которого я выучил и поднял!
Чокнулись. Выпили. Тётя Валя кивала. Дядя Серёжа жевал бутерброд. Мать смотрела в стол. Лиза сжала мою руку под скатертью.
Мы ели. Смотрели «Голубой огонёк». Дети бегали вокруг ёлки. Нормальный Новый год. Нормальный – до десерта.
Дед повернулся ко мне. Очки блеснули.
– Никит, ты мне должен помогать. Старшим надо помогать. Я на тебя полмиллиона потратил. Полмиллиона. Ты мне обязан – вот такой, – он показал рукой от пола до потолка. – По гроб жизни.
Тётя Валя кивнула:
– Правда, Никит. Дед для тебя всё сделал. А ты копеечничаешь. Нехорошо.
Я сидел. Рука под столом – пальцы сжались. Щёлкнули суставы. Резко, как всегда. Лиза вздрогнула.
Полмиллиона. Полмиллиона, которых не было. Ноль рублей за обучение. Пятнадцать тысяч подарков. И сто двадцать семь тысяч, которые я отдал за мифический долг.
Я встал. Снял куртку со стула. Из внутреннего кармана достал лист бумаги. Сложенный вчетверо. Белый, плотный, напечатанный.
Развернул. Положил на стол перед дедом. Между оливье и бутылкой коньяка.
Таблица. Три колонки. Чётко, ровно, с цифрами.
«Стоимость обучения (бюджет, 2016–2021): 0 руб.
Подарки от В.С. за 10 лет: 15 000 руб. (3 × 5 000).
Выплаты Никиты для В.С. за 2023–2026: 127 000 руб.
Итого: В.С. должен Н. — 112 000 руб.
Счёт прилагается. С уважением, внук».
Тишина. Двенадцать человек. Телевизор бормотал – кто-то пел про снежинку.
Дед взял лист. Поднёс к очкам. Прочитал. Рот приоткрылся. Потом закрылся. Потом снова открылся.
– Ты. Что. Это, – каждое слово отдельно.
– Это счёт, дед, – сказал я. Голос ровный. Руки не дрожали – впервые за три года. – Ты три года говоришь, что потратил на меня полмиллиона. Я учился на бюджете. Бесплатно. Вот печать на дипломе — могу показать. Мама кормила одна. Ты дал пятнадцать тысяч за десять лет. А забрал — сто двадцать семь. За крышу, которая стоила пять тысяч. За операцию, которой не было. За лекарства, которые стали телевизором.
Я кивнул на экран – пятьдесят пять дюймов, от стены до стены.
– Ты говоришь — «ты должен помогать старшим». Хорошо. Но старшие должны не врать младшим.
Тётя Валя прижала руку ко рту. Дядя Серёжа перестал жевать. Мать смотрела на меня — глаза мокрые, губы сжаты. Лиза — рядом, рука на моём колене, но я чувствовал, как она напряглась.
Дед медленно положил лист на стол. Хлопнул ладонью. Привычный жест — но без привычной силы.
– Вон, – сказал он тихо. – Из моего дома — вон. И чтобы ноги твоей.
Я кивнул. Надел куртку. Зашёл в прихожую. На полке стояла моя старая спортивная сумка — синяя, с оторванной ручкой. Я оставлял её тут лет пять назад, когда приезжал помогать с ремонтом. Забыл. Она стояла там всё это время.
Я взял её. Тяжёлая — от пыли. Внутри нашёл перчатку — рабочую, серую. Мою. Тоже забытую.
Вышел. Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Снег шёл — мелкий, новогодний. Фонари жёлтые. Тишина.
Лиза вышла через минуту. Мы сели в машину. Она молчала. Потом сказала:
– Ты мог просто перестать давать деньги. Без счёта. Без Нового года. Без публики.
– Мог, – сказал я.
– Зачем тогда?
– Потому что он при всех говорил «полмиллиона». При всех. Каждый праздник. И все верили.
Она помолчала. Потом положила руку на мою.
– Поехали домой.
Мы поехали. Сумка лежала на заднем сиденье — синяя, пыльная, с оторванной ручкой. Та самая, в которой я носил форму официанта, когда зарабатывал шестьсот сорок тысяч за три года подработок. Сам. На бюджете. Без полумиллиона от деда.
Прошло два месяца. Дед не звонит. Впервые за три года — тишина. Ни одной просьбы. Ни одного «ты должен». Ни одного «я тебя выучил».
Но и ни одного «привет». Ни одного «как дела». Ни одного звонка вообще.
Мать плакала неделю. Потом приехала ко мне. Сидела на кухне, пила чай, крутила ложку.
– Ты прав по цифрам, Никит. Я знаю, что он не платил за учёбу. Я знаю, что он привирает. Но он мой отец. И ему семьдесят четыре.
– Мам, он тебя тоже использовал. Ты его содержала двадцать лет.
– Он мой отец, – повторила она. И ушла.
Тётя Валя не разговаривает со мной. Заблокировала в мессенджере. Дядя Серёжа прислал одно сообщение: «Жёстко, Никит. Но по делу». Ни точки, ни запятой.
Лиза говорит правильные слова. «Ты защитился. Ты остановил. Ты показал правду». Но иногда, вечером, когда думает, что я не слышу, вздыхает. И я знаю — она считает, что счёт был лишним. Что хватило бы просто перестать давать. Молча. Без таблицы. Без Нового года.
Может, она права.
Вчера мать прислала фото. Дед на даче. Стоит у забора. Лопата рядом. Один. Без очков — забыл дома, наверное. Щурится на солнце.
Я смотрел на фото долго. Потом закрыл.
Спортивная сумка стоит в коридоре. Я её помыл, зашил ручку. Не знаю зачем. Может, чтобы помнить — откуда я и чего мне это стоило.
Я выставил деду счёт. При всей семье. На Новый год. Мне двадцать семь. Ему — семьдесят четыре. Три года он рассказывал всем, что потратил на меня полмиллиона. Не потратил ни копейки. Мама растила одна. Я учился бесплатно. Работал с третьего курса. Отдал ему сто двадцать семь тысяч за мнимый «долг». А он купил телевизор на деньги, которые просил «на операцию».
Я мог поговорить один на один. Мог просто перестать переводить. Мог сказать «нет» — тихо, без бумажки, без цифр. Но он три года врал при всех. И я ответил при всех.
Перегнул? Или если врёшь — будь готов к счёту?
А вы бы как поступили?