Пришлось вскрыть папин кабинет. Ну, после... после всего. Учитель истории, что с него взять — книжки да бумажки. И запах... Пахнет пылью, клеем от папок, старым деревом. А я стою посреди этого — в костюме, который, наверное, стоит как три его зарплаты. И думаю: вот и всё, блин. Финиш.
Копался в столе, уже на автомате. Руки сами перебирали бумаги, а голова была где-то далеко. И вдруг — из какого-то замусоленного учебника, «Обществоведение», кажись, — выпала фигня. Прямо на пол, шлёпнулась об паркет.
Поднял. Такая пластиковая карточка. Нет, погоди... Внутри — билет, бумажный, но заламинированный со всех сторон, чтоб не порвался. Весь потрёпанный, жёлтый. И пахнет... чем-то давним. Сигаретным дымом, пивом «Жигулёвским», ещё чем-то. Пахнет концом восьмидесятых, вот честно.
Вгляделся. А на нём: «Группа «КИНО». 5 мая 1989. Спортивный комплекс «Олимпийский».
У меня аж в глазах потемнело. Узнал сразу. Перевернул дрожащими пальцами. А на обороте, мелким таким, папиным почерком — он всегда так конспекты писал — выведено: «Сын звал на «Кино». Я сказал ему: «Группа временная, а учёба — навсегда». Не пустил. Он не простил. Я виноват.»
И тут меня накрыло. Волной. Прям физически — сел на папино кресло, а ноги подкосились.
Май 89-го. Мне восемнадцать, я — первокурсник юрфака. Уже почти лето, сессия ещё не началась, хвостов нет. Полный идиот, в балахоне и с кассетником в руках. Папа — ну, обычный папа. В своём вечном пиджаке. Для него вся эта музыка была «непонятный грохот». А «Кино»... Ой, да что говорить. Это же была наша кровь. Цой — голос из каждого окна. Казалось, он говорит за всех нас.
Билеты в «Олимпийский» — это было нечто. Их с боем брали. А у меня — о, удача! — оказался лишний. Одногруппник свалил к родне, отдал за три рубля. И у меня, дурака, вдруг пришла в голову мысль. Папу взять! Ну серьёзно! Пусть увидит, что происходит! Не в своих учебниках про революцию, а вот тут, сейчас, в зале! Пусть поймёт, какой я, наконец!
Подошёл, весь на нервах. «Пап, — говорю, — слушай. У меня два билета. На «Кино», в «Олимпийский». Пятое мая. Это не просто концерт. Это... это крышеснос! Поедем. Ты должен это увидеть».
А он сидит, газету читает. Смотрит на меня поверх очков. Вздыхает. «Сын, — говорит тихо. — Ты же только начал учиться. Впереди вся жизнь. Эта твоя группа... она временная. Увлечение. А учёба — она важная. Заложишь фундамент сейчас — потом легко будет. Нельзя».
Я, естественно, взорвался. «Какая ещё учёба?! Май на дворе! Да ты просто боишься, что я вырасту не таким, как ты! Ты в своём мире заплесневел!» — орал я. Хлопнул дверью так, что стекла задребезжали. Ушёл один.
Концерт... Боже, концерт. Это не передать. Тысячи людей, один хор. «Звезда по имени Солнце» — её пел весь зал, срываясь. Я орал, плакал, обнимал незнакомых девчонок. Чувствовал, что я — часть чего-то огромного и живого. Настоящего.
Вернулся под утро, весь в каком-то дыму. Он сидел на кухне, чай пил. «Ну как?» — только спросил. «Гениально, — выдохнул я с презрением. — Ты бы всё равно не понял». И пошёл спать. И всё. С той минуты между нами — стена. На годы. Я не простил. Честно — не простил.
А жизнь... Ну, жизнь пошла. Я стал адвокатом, хорошим. Костюмы, деньги, кабинет. Всё как он, выходит, и хотел. Говорили о политике, о здоровье, о даче. Никто ни разу не вспомнил тот вечер. Я думал, он и не помнит. Забыл.
А он... А он, оказывается, взял этот самый билет. Который я в ярости смял и швырнул куда-то. Он его разгладил. Сохранил. Заламинировал, мать его, как иконку. И написал на обороте: «Я виноват».
Сижу я сейчас в его кресле, а эта пластиковая пластинка в руке — как кусок раскалённого металла. Всю жизнь я думал — это он меня не услышал. Не захотел услышать. А глядь-ка, какой поворот. Это я его не услышал. Он-то всё понял. Понял, что для меня это — самое главное. И свою вину за то, что не смог пойти, не смог разделить со мной эту «главность», он пронёс через всю жизнь. Как ношу.
Хранил он не билет. Хранил он нашу с ним треснувшую пополам связь. И свою исповедь на обороте. Которую я прочёл только сейчас. Когда уже и спросить не у кого, и крикнуть «Пап, да ладно, всё нормально!» — некому.
Вот так и выходит. Можно выиграть кучу дел, построить дом, казаться всем железным. А проиграть можно всё — одним весенним вечером. Не из-за бумажки. Из-за того, что не хватило духа тогда просто схватить его за рукав и сказать: «Брось всё, папа. Учёба подождёт. Экзамены через месяц. А мы с тобой на концерт — прямо сейчас».