После истории про «смотрины» в воздухе висела тягучая, липкая тоска. Казалось, само понятие семьи было осквернено. Дядя Вася, видимо, почувствовал это. Он стряхнул пепел с папироски и сказал твёрдо: «Не все связи с тем светом — от беды. Иные — от большой любви начинаются. Только любовь эта… на других правилах живёт. На речных. Нарушишь — не простит. Была у меня на Оби знакомая семья... Вернее, мужик один, Степан. И была у него жена. Непростая. И был у него сын. А потом... был только сын. И река».
«Степан был лучшим рыбаком на всём плесе. И самым одиноким. Жил в избушке на крутояре. И вот однажды весной, в половодье, видит он — на отмели что-то блестит. Подплыл — девушка. Без памяти, мокрая, в странном, будто не тканом, а сплетённом из водорослей и речного жемчуга, одеянии. Красоты неземной. Принёс к себе, отходил.
Очнулась — не говорит ничего. Смотрит большими, тёмными, как глубинные омуты, глазами. И в них — вся мудрость и тоска реки. Полюбила она Степана за его тихий нрав и крепкие руки. И он её. Назвал её Иринкой.
Жили счастливо. Только правила у неё были странные: в доме — полный порядок, чистота, но на реку она не ходила. И в её запруду — старицу у самого дома, где вода стоячая и тёплая — строго-настрого запретила закидывать сети. «Там мои сестрицы отдыхают», — сказала она раз, и голос её звучал так, что Степану мурашки по спине пробежали. Он обещал.
Родился у них сын, Алёшкой нарекли. Ребёнок был тихий, с такими же огромными, тёмными глазами, и на свет солнца смотрел, будто впервые. А когда плакал, слёзы у него были не солёные, а… пресные, как речная вода.
Шли годы. Иринка была идеальной женой и матерью, но с каждым годом всё чаще подолгу смотрела на реку. И Степан замечал, что в полнолуние кожа её становится прохладной и чуть влажной, будто от речной росы.
А потом случился тот самый голодный год. Рыба ушла. Степан дни напролёт пропадал на реке, а возвращался с пустыми руками. Запасы таяли. Алёшка, уже пятилетний, просил есть. Иринка молчала, но в её глазах Степан читал немой укор: «Ты мужчина. Добытчик».
И вот, в отчаянии, он нарушил запрет. Ночью взял сеть и пополз к запруде. «Одну стерлядку, — уговаривал себя, — самую маленькую. Просто чтобы суп сварить».
Забросил. И сеть сразу же пошла ко дну, тяжёлая. Вытащил — и обомлел. В сети билась не рыба. Это была… женщина. Маленькая, не больше локтя, но со всеми чертами лица. Извивалась она, как рыба, и смотрела на него крошечными, полными нечеловеческой ненависти глазами. Это была одна из тех «сестриц». Он в ужасе вытряхнул её обратно в воду и бросился бежать в дом.
Иринка стояла на пороге. Она уже знала. Не плакала. «Ты не рыбу поймал, Степан, — сказала она тихо. — Ты моё доверие убил. Мой дом на суше кончен. Мне пора».
Она подошла к спящему Алёшке, поцеловала его в лоб — от поцелуя на коже осталось влажное пятно. И вышла. Степан кинулся за ней. Он видел, как она вошла в чёрную воду запруды и растворилась, будто её и не было.
А наутро Алёшка проснулся с криком. Ему было больно. И с каждым днем он менялся. Кожа стала сухой, шелушиться, а в местах сгибов — на шее, на запястьях — начала проступать… мелкая, серебристая рябь, похожая на кожу стерляди.
Степан возил его по знахаркам, по врачам — всё бесполезно. Мальчик стал бояться солнца, жаждал сырости и прохлады. А однажды Степан застал его у запруды — Алёшка сидел на корточках у воды и беззвучно шевелил губами, будто разговаривал с кем-то в глубине. И в воде, у его ног, кружилась стайка мелких стерлядок.
Понял тогда Степан всю глубину своего предательства. Он не просто нарушил запрет. Он разорвал связь между мирами, в которой держался его сын. Мальчик был наполовину из этого мира, наполовину — из того, речного. И теперь река забирала свою часть».
Дядя Вася умолк. Глаза его были полны не страха, а бесконечной печали.
«И что же с ними стало?» — спросил я, уже зная, что счастливого конца не будет.
«Алёшка однажды не вернулся с берега. Искали всем селом. Нашли его лодочку пустой, посреди реки. А на сиденье лежала… свежая, блестящая стерлядь. Самая крупная, какую Степан никогда не ловил. Последний подарок. Или последнее напоминание. Сам Степан вскоре спился и ушёл из деревни. Говорят, видели его потом бродягой по берегам, всё что-то высматривал в воде. А на той запруде с тех пор всегда водится стерлядь. Но местные её не ловят. Говорят, это не рыба, а чьи-то слёзы».
Мы сидели молча. И каждый думал о том, что есть обещания, которые важнее жизни. И что семья — это не только кровь, но и та стихия, из которой кто-то к нам пришёл. И обратно в которую может всё забрать.
P.S.:
А в ваших семьях хранятся ли подобные истории — о необычных союзах, странных запретах или детях, которые будто принадлежат другому миру? Делитесь в комментариях (можно анонимно) — может, соберём непохожий ни на что цикл «Семейные тайны и родовые заветы».