Градусник показал тридцать семь и восемь. Даша сидела на кровати, завёрнутая в плед, и смотрела на меня мутными глазами.
– Пап, я в садик не пойду?
– Не пойдёшь. Мы пойдём к врачу.
Четвёртый раз за эту зиму. Октябрь — сопли. Ноябрь — кашель. Январь — отит. Теперь февраль, и снова температура. Наш участковый педиатр принимала с восьми утра, талонов через интернет не было с декабря — «технические работы». Только живая очередь. Я знал, что это значит.
Мы вышли из дома в семь пятнадцать. Минус восемь, Даша в пуховике до колен, шарф намотан до глаз. Я нёс её рюкзак с раскрасками — она без них не могла сидеть в очереди. Семилетний ребёнок, который уже знал, что в поликлинику надо брать карандаши.
У кабинета мы оказались в семь сорок. Четвёртые. Передо мной — пожилой мужчина в коричневом пальто, женщина с грудным ребёнком и мать с мальчиком лет десяти. Пожилой мужчина сидел с краю, прижимая к груди амбулаторную карту. Я сел рядом.
– Давно ждёте? — спросил я.
– С семи двадцати. Я первый.
Семь двадцать. Минус восемь на улице. Человеку лет семьдесят, а он стоял у закрытых дверей поликлиники и ждал, пока откроют.
К восьми набралось девять человек. Двое стояли — стульев у кабинета было шесть. Даша рисовала кошку в раскраске. Карандаши скрипели по бумаге. Я сидел и смотрел на дверь кабинета с табличкой «Участковый педиатр Соколова Н.В.».
В восемь ноль три дверь открылась. Медсестра выглянула, кивнула. Старик встал и вошёл. Дверь закрылась.
Мы ждали.
К половине девятого приняли троих. Я был следующим. Даша дорисовала кошку и начала собаку. Она не жаловалась, не капризничала, не спрашивала «скоро?». Просто рисовала. У неё горели щёки и блестели глаза, но она молчала. Я трогал ей лоб каждые десять минут. Горячий.
В восемь тридцать пять в коридоре появилась женщина. Лет пятидесяти пяти, в бежевом пальто, большая сумка через плечо. Из сумки торчала папка с бумагами. Она прошла мимо всей очереди, не глядя на нас, и подошла прямо к двери кабинета.
Я думал — к медсестре на пост. Там было окошко рядом. Но она встала у двери педиатра.
Женщина с грудничком, которая сидела через два стула от меня, подняла голову:
– Вы в очередь?
Женщина в бежевом обернулась. Улыбнулась — широко, с наклоном головы, как будто объясняла ребёнку очевидное.
– Нет-нет, я только спросить! Мне буквально на секунду. Справку забрать.
Я потёр переносицу. Знакомая фраза. «Только спросить». В этой поликлинике я слышал её четыре раза за зиму. И каждый раз за «секундой» стояли пять минут, десять, пятнадцать.
Дверь кабинета открылась. Вышла мать с мальчиком — те, что были передо мной. Моя очередь. Я начал вставать.
Женщина в бежевом шагнула к двери.
– Простите, — сказал я. — Моя очередь.
Она посмотрела на меня. Взгляд — снисходительный, как у учительницы.
– Молодой человек, мне буквально на одну минуту. Спросить про справку. Вы же подождёте минутку?
– Конечно, — ответил я. — Только сначала спросите у всех, кто перед нами. Вот этот мужчина с семи двадцати утра сидит. А вот эта женщина — с грудным ребёнком. Если они разрешат — пожалуйста.
Она посмотрела на старика. Старик молча качнул головой — нет. Посмотрела на женщину с грудничком. Та отвернулась.
– Ну знаете, — сказала женщина в бежевом. Фыркнула, поправила сумку и отошла на два шага от двери.
Я зашёл в кабинет с Дашей. Приём занял одиннадцать минут. Врач выписала направление на анализы и больничный. Мы вышли. Даша держала меня за руку.
Женщина в бежевом стояла у стены. Не села. Не встала в очередь. Ждала.
Я должен был уйти. Анализы — на третьем этаже, направление в руках, ребёнок с температурой. Надо было развернуться и пойти. Но лаборатория открывалась в девять, а на часах было восемь сорок шесть. И я сел обратно. Даша забралась на стул и снова открыла раскраску.
Следующим зашёл мужчина в рабочей куртке. Из кабинета вышел через семь минут.
Женщина в бежевом шагнула к двери.
– Простите, мне только справку! Одну секунду!
Из очереди — никакой реакции. Пять человек смотрели в пол, в телефоны, в стены. Женщина с грудничком качала ребёнка. Старик уже ушёл после своего приёма.
– Тут очередь, — сказала тихо молодая девушка, которая сидела последней.
– Девушка, я не на приём! Мне справку забрать! Это секундное дело!
Она открыла дверь.
Медсестра Зинаида — я знал её по прошлым визитам — подняла глаза.
– Женщина, у нас приём идёт. Ваш талон?
– Мне не талон, мне справку.
– Какую справку?
– Вот эту! — она полезла в папку, зашуршала бумагами.
Медсестра вздохнула. Очередь ждала. Минута. Две. Три. Женщина в бежевом стояла в дверях, перекрывая проход, и рылась в своей папке. Врач сидела за столом и ждала следующего пациента, который не мог войти, потому что дверь была занята.
Четыре минуты. Я смотрел на часы. Четыре минуты «на секундочку».
Медсестра сказала:
– Эта справка в регистратуре, окно три. Мы такие не выдаём.
Женщина в бежевом выдохнула, покачала головой — обиженно, как будто её обманули — и вышла из кабинета. Не извинилась. Не посмотрела на очередь. Четыре минуты — впустую. У пятерых человек.
Она встала у стены.
Я думал — уйдёт. Медсестра же сказала: регистратура, окно три, первый этаж.
Она не ушла.
Через двенадцать минут из кабинета вышла следующая пациентка. Женщина в бежевом снова двинулась к двери.
– Мне только уточнить!
Молодая мать, чья очередь была следующей, встала с грудничком на руках и молча пошла к двери. Женщина в бежевом загородила проход. Она стояла на полшага впереди, и мать с ребёнком остановилась.
– Женщина, пропустите, — сказала мать тихо.
– Я на секунду! У меня справка!
– Вам же сказали — в регистратуре.
– А вдруг там нет! Я хочу у врача уточнить! Это же не приём, это вопрос!
Мать с грудничком стояла. Ребёнок начал хныкать. Очередь сидела. Четверо взрослых людей смотрели в стены, в телефоны, в пол.
Даша дёрнула меня за рукав.
– Пап, а мы скоро?
Тридцать семь и восемь с утра. Час в очереди. Раскраска. Ни одной жалобы. И эта женщина стоит в дверях третий раз за двадцать минут.
Я встал. Подошёл к двери. Встал между женщиной в бежевом и кабинетом. Не грубо. Просто закрыл собой проход.
– Здесь девять человек. Каждый ждёт с раннего утра. У ребёнка температура. Вам сказали — регистратура, окно три. Вставайте в очередь или идите туда.
Она подняла подбородок. Глаза сузились.
– Вы мне не указывайте. Я вашего возраста мужчинам не позволяю мне указывать. Мне надо к врачу — я пойду к врачу!
– Вам не надо к врачу. Вам надо справку. Она в регистратуре.
– Откуда вы знаете?! Вы тут кто — главврач?!
– Я тут пациент. Как и все остальные. Вставайте в конец.
– Хам! — она подняла голос. Коридор был узкий, и голос отскочил от стен. — Быдло! Вас таких воспитывать надо! При ребёнке — ребёнку показывает, как с женщинами разговаривать!
Даша. Я обернулся. Она сидела на стуле, прижав раскраску к груди. Карандаш в руке. Глаза — на меня. Не испуганные. Внимательные. Она смотрела и ждала, что я сделаю.
Челюсть свело. Я потёр переносицу. Вдох. Выдох.
Я мог промолчать. Развернуться, сесть, подождать. Она бы покричала и ушла. Или не ушла. Но я мог промолчать.
Не промолчал.
– Тамара Николаевна, — я прочитал имя на её бумагах, которые она так и держала раскрытыми, — ваша справка лежит в регистратуре на первом этаже. Окно три. Я спросил у медсестры, пока вы тут цирк устраивали. Идите. А если вам и там скажут подождать — попробуйте постоять. Как все. Хоть раз в жизни.
Тишина. Пять человек в очереди. Мать с грудничком. Молодая девушка. Мужчина в очках. Женщина лет сорока в синей куртке. Все смотрели.
Тамара Николаевна открыла рот. Закрыла. Сжала папку так, что бумаги хрустнули.
– Вы за это ответите, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом.
Повернулась и пошла по коридору. Каблуки стучали по линолеуму — быстро, зло. Дошла до лестницы. Свернула. Исчезла.
Я стоял у двери кабинета. Коридор молчал. Потом женщина в синей куртке — она сидела третьей — сказала:
– Я её знаю. Она каждый раз так. «Только спросить». В прошлый четверг то же самое было, к лору лезла.
Мужчина в очках кивнул и ничего не добавил. Мать с грудничком зашла в кабинет. Дверь закрылась.
Я сел рядом с Дашей. Она подвинула мне раскраску.
– Пап, раскрась хвост. У меня оранжевый кончился.
Я взял карандаш. Руки чуть дрожали. Закрасил хвост. Криво, вышел за контур. Даша посмотрела, но ничего не сказала.
Внутри было паршиво. Не потому, что нагрубил. А потому, что последняя фраза — «хоть раз в жизни» — была лишней. Я знал это в ту секунду, когда произнёс. Хватило бы «идите в регистратуру». Этого было достаточно. Но я добавил. Потому что она назвала меня быдлом при моей дочери. Потому что Даша с температурой сидела тихо целый час, а эта женщина орала на весь коридор. Потому что пять взрослых людей молчали, а я не мог.
Или мог. И надо было.
Дома вечером Марина спросила:
– Как в поликлинике?
– Нормально. ОРВИ, анализы в пятницу.
– А ты чего хмурый?
Я рассказал. Коротко. Без деталей. Марина слушала, грея руки о чашку.
– Ну и правильно, — сказала она. — Таких только так.
– Последнюю фразу можно было не говорить.
– Какую?
– «Хоть раз в жизни». Это уже было лишнее.
Марина пожала плечами.
– Она тебя быдлом назвала. При Дашке. Нормальная реакция.
Может быть. А может — нет. Даша в соседней комнате рисовала новую кошку. Температура к вечеру спала до тридцати семи и двух. Она не спрашивала про ту женщину. Вообще ничего не спросила. Но я видел, как она смотрела на меня в коридоре. Внимательно. Запоминающе. Дети запоминают не слова. Они запоминают, как папа выглядит, когда злится.
Я выглядел хорошо? Или я выглядел как мужик, который наорал на пожилую женщину в коридоре поликлиники?
Перед сном Даша сказала:
– Пап, а та тётя нашла свою справку?
– Не знаю, Даш. Наверное.
– Она громкая была.
– Да. Громкая.
Даша помолчала. Потом:
– Ты правильно сделал, что не пустил. Там же очередь.
Мне стало легче. На секунду. А потом снова не очень.
Через неделю мы снова пришли в ту же поликлинику. Повторный приём. Сдали анализы, забрали результаты. Даша уже не температурила, но врач хотела послушать.
В коридоре у кабинета лора — не нашего врача, другого — я увидел бежевое пальто. Тамара Николаевна стояла в очереди. В очереди. Не у двери. Не «на секунду». В очереди. Третья или четвёртая.
Она повернула голову. Увидела меня. Отвернулась. Быстро, как от сквозняка.
Даша тоже посмотрела в ту сторону.
– Пап, а эта тётя нас помнит?
– Наверное.
Мы сели у своего кабинета. Стали ждать. Раскраску Даша не взяла — сказала, «уже большая». Сидела и болтала ногами.
Я смотрел в стену напротив. На плакат о вакцинации с загнутым углом. На лампу, которая моргала через раз. На свои руки — загрубевшие, рабочие, спокойные.
Я не извинился. Она не извинилась. Мы разошлись как два поезда, которые ехали в разные стороны по одному коридору.
Она стоит в очереди. Может, после моих слов. Может, после слов медсестры. Может, просто совпало. Я не знаю.
Но «хоть раз в жизни» — я до сих пор не уверен, что это нужно было говорить. Хватило бы без этого. Или не хватило бы.
Перегнул я с последней фразой? Или таким по-другому не объяснишь?