Андрей помнил эту кухню слишком хорошо.
Именно здесь Ирина когда-то делала уроки, пока он собирался на свидания. Именно здесь мать плакала, когда он сказал, что уезжает в другой город. И именно здесь они теперь сидели друг напротив друга, как люди, у которых общая история, но больше нет общего будущего.
— Я узнала про суд, — сказала Ирина. — Не от тебя.
Андрей медленно выдохнул.
— Я собирался сказать.
— Когда? После решения?
— После того, как ты бы снова сказала «давай потом».
Это было правдой. И она это знала.
Ирина откинулась на спинку стула. Она выглядела усталой — не сегодня, а вообще. Так выглядят люди, которые давно живут в режиме «надо», а не «хочу».
— Ты помнишь, как всё началось? — спросила она.
— Конечно, — сказал он. — После папиной смерти.
— Нет, — сказала она. — Гораздо раньше.
И он, к своему раздражению, тоже это понял.
Когда Андрею было девятнадцать, а Ирине пятнадцать, он впервые уехал.
Поступил в институт в другом городе, жил в общежитии, подрабатывал. Родители помогали как могли, но денег всё равно не хватало.
Ирина тогда осталась «старшей» в доме.
Она водила мать по врачам, готовила ужины, слушала отцовские жалобы на давление и цены. Она не выбирала — просто оказалась на месте.
Когда отец заболел по-настоящему, Андрей уже работал.
Приезжал раз в месяц, иногда реже. Привозил деньги, лекарства, решал «вопросы».
— Ты всегда решал вопросы так, — сказала Ирина сейчас. — Деньгами.
— Потому что я не мог быть здесь физически, — ответил он. — Кто-то должен был зарабатывать.
— А кто-то — оставаться, — сказала она. — И этим «кто-то» всегда была я.
Это был их старый спор.
Он никогда не заканчивался победой, только усталостью.
— Я тебя не заставлял, — сказал Андрей.
— Ты и не спрашивал.
После смерти отца всё стало ещё проще и одновременно сложнее.
Мать сломалась. Инсульт. Реабилитация. Потом — частичное восстановление, но уже не та женщина, что раньше.
Ирина ушла с работы.
Сначала временно. Потом — надолго.
— Ты сказал тогда: «Давай пока так, потом разберёмся», — сказала она. — Помнишь?
— Помню.
— А для меня это «пока» длилось семь лет.
Он промолчал.
Квартира стала её жизнью.
Она жила в ней, ухаживала за матерью, делала ремонт своими руками — не капитальный, а такой, какой делают, когда нет лишних денег: подклеить, подкрасить, заменить.
Андрей платил.
Коммуналка, налоги, крупные траты. Он считал, что это честно: она — временем, он — деньгами.
Но в какой-то момент он понял, что у него нет этой квартиры.
Есть половина в бумагах — и ничего в реальности.
— Ты даже не спрашивала, что будет дальше, — сказал он. — Ты просто жила, как будто я согласен навсегда.
— Потому что ты молчал, — сказала Ирина. — Потому что тебя всё устраивало.
— Меня устраивало, пока это было временно.
— А меня — пока ты не решил, что твоя жизнь важнее моей.
Вот это было больно. Потому что частично — правда.
Когда мать умерла, Ирина не съехала.
Ей было некуда.
Андрей ждал, что они сядут и поговорят. Но разговор откладывался.
Всегда находилась причина: усталость, работа, «не сейчас».
А потом он узнал, что Ирина оформила субсидию как единственный проживающий.
Не предупредив.
— Это была последняя капля, — сказал он. — Ты оформила документы, как будто меня не существует.
— Потому что ты и так не существуешь здесь, — ответила она. — Ты живёшь в другом городе. В другой жизни.
— Но квартиру ты используешь как свою.
— Потому что я за неё заплатила своей.
Он посмотрел на неё и понял: они говорят о разных вещах, на разных языках. Измеряют всё разными валютами.
Он — деньгами, возможностями, будущим.
Она — временем, уходом, потерянными шансами.
И ни одну из этих валют нельзя было обменять без потерь.
— Я не отдам тебе квартиру, — сказала Ирина. — И выкупить не смогу.
— Тогда она будет продана, — сказал Андрей.
— Даже если я останусь без жилья?
— Ты не останешься без жилья. Ты получишь свою половину.
— На которую ничего нельзя купить, — сказала она. — Ты это знаешь.
Он знал.
Но он также знал, что если не остановится сейчас, то будет платить ещё десять лет. И всё равно останется «плохим».
— Мне жаль, — сказал он. И это было искренне. — Но я не буду больше жертвовать собой, чтобы тебе было удобно.
— А я больше не буду делать вид, что ты мне брат, — сказала она.
Они замолчали.
Это было не эмоциями.
Это было медленным разрывом, когда каждый понял, что дальше — только ложь или ненависть.
— Мы больше не семья, — сказала Ирина спокойно.
— Похоже, — сказал Андрей.
Он ушёл.
Суд длился восемь месяцев.
Квартиру продали. Деньги разделили. Ирина сняла однушку на окраине.
Андрей вложил свою часть в ипотеку. Они больше не виделись. Иногда Андрей думал, что, возможно, был другой вариант.
Но каждый раз приходил к одному и тому же выводу:
другой вариант существовал только теоретически, а в реальности кто-то всё равно оставался бы должен.
И, возможно, именно поэтому взрослые брат и сестра иногда перестают быть семьёй.
Не потому что ненавидят.
А потому что слишком долго жили за счёт друг друга — и больше не могут продолжать.