– Объект горячий, Екатерина. Две заявки уже есть. Советую не тянуть.
Голос в трубке — быстрый, уверенный, с лёгким напором. Эдуард, риелтор агентства «Ваш дом». Я нашла его объявление на «Домклике» в среду вечером, после одиннадцатого просмотра за два месяца.
Одиннадцатого. Я искала квартиру с января. Однушка или маленькая двушка, Москва, вторичка, бюджет — шесть миллионов с ипотекой. Из них — два миллиона восемьсот тысяч наличными. Копила шесть лет. Откладывала с каждой зарплаты, с каждой премии, с каждого фриланса по вечерам. Бухгалтер — основная работа. Фриланс — подработка, налоговые декларации для ИП-шников. Каждый месяц — от восьми до пятнадцати тысяч в копилку.
Шесть лет без отпуска за границей. Шесть лет без новой машины. Шесть лет с телефоном, у которого экран треснул по диагонали два года назад, и я заклеила его плёнкой.
Два миллиона восемьсот тысяч. Мои деньги. Каждый рубль — мой.
И вот объявление: «Дизайнерский лофт, авторский ремонт, 42 кв.м, кирпичный дом, 5 этаж, 6 200 000». Фотографии — красивые. Кирпичная стена, оставленная без штукатурки. Деревянные балки на потолке. Светильники на длинных шнурах. Фотообои с видом Нью-Йорка на одной стене. Минимализм, пространство, воздух.
Я позвонила.
– Эдуард, здравствуйте. Квартира на Бакунинской — можно посмотреть?
– Екатерина! Конечно. Только быстрее — объект горячий. Две заявки уже есть.
Горячий объект. Две заявки. Я слышала это на каждом просмотре. Из одиннадцати квартир шесть были «горячими», у четырёх — «покупатель с задатком». Ни одна не продалась за время, пока я думала.
Но объявление выглядело хорошо. Район нормальный, метро рядом, этаж — пятый из девяти. И слово «лофт» — красивое, модное, мне нравилось.
Я записалась на субботу.
Но перед этим — привычка бухгалтера — проверила. Открыла «Домклик», «Циан», «Авито». Нашла четыре квартиры в том же доме. Однушки, 40-44 метра, тот же этаж. Цены: четыре миллиона пятьсот, четыре восемьсот, пять, пять сто. Без «дизайнерского лофта». Обычные, с обычным ремонтом.
Шесть двести. Разница — от миллиона ста до миллиона семисот. За «авторский ремонт» и фотообои с Нью-Йорком.
Я записала цифры в блокнот. Привычка. Поехала на просмотр.
Суббота. Бакунинская улица, кирпичный дом, синяя дверь подъезда. Лифт — старый, скрипучий, пахнет табаком. Пятый этаж. Дверь квартиры — железная, крашеная в чёрный, ручка — бронзовая.
Эдуард ждал внутри. Костюм приталенный, серый, часы на браслете — не дорогие, но блестят. Парфюм — я почувствовала с порога, сладковатый, густой. Улыбка — мгновенная, как у диктора в рекламе.
– Екатерина! Проходите. Добро пожаловать в ваш будущий дом.
Я вошла.
Первое впечатление — как на фото. Кирпичная стена, балки, светильники. Просторно, светло. Окна большие, свет заливает.
Второе впечатление — через тридцать секунд.
Я посмотрела вниз. Пол. Доски — не паркет, не ламинат. Просто доски, покрытые лаком. Неровные. Между двумя — щель в палец. Я присела, посмотрела ближе. Доски старые, отшлифованные, но не заменённые. Под лаком — тёмные пятна, следы влаги.
– Это авторский пол, – сказал Эдуард за спиной. – Дизайнер специально оставил оригинальные доски. Аутентичность.
Аутентичность. Щель в палец — аутентичность.
Я встала. Прошла на кухню. Маленькая — метра четыре, может пять. Плитка на стенах — белая, мелкая, «кабанчик». Модная. Но я постучала по одной костяшкой пальца. Звук — гулкий. Пустота. Плитка лежит не на клее, а на воздухе. Держится на честном слове.
– Итальянская плитка, – сказал Эдуард. – Ручная работа.
Ручная работа на пустоте. Через полгода отвалится.
Я прошла в ванную. Трубы. Стояк — старый, чугунный, с зеленоватым налётом. Я не специалист, но даже мне видно — этим трубам лет пятнадцать, не меньше. Смеситель новый — блестит. А за ним — стена с подтёками. Сырость. Штукатурка вспучилась.
– А трубы менялись когда? – спросила я.
– Коммуникации — в прекрасном состоянии! – Эдуард провёл рукой по стояку, как по перилам яхты. – Чугун — это классика. Он служит вечно.
Вечно. С зелёным налётом и подтёками на стене.
Я вернулась в комнату. И увидела то, чего не заметила на фотографиях. Стена — та, с фотообоями Нью-Йорка. Обои — новые, яркие, глянцевые. Но внизу, у плинтуса, край отходил. Чуть-чуть. Я наклонилась — будто завязать шнурок. И коснулась стены рядом с обоями.
Мокрая. Стена была мокрая. Не влажная — мокрая. Под новенькими фотообоями с видом Манхэттена — мокрая стена.
И ещё — трещина. На противоположной стене, той самой кирпичной, «аутентичной». Я сначала не заметила — кирпич неровный, текстура скрывает. Но когда солнце сместилось — увидела. Тёмная линия, от потолка наискосок, сантиметров шестьдесят-семьдесят. Замазана чем-то — шпаклёвкой или затиркой в тон кирпича. Но линия — есть.
– Эдуард, а это что? – я указала на трещину.
– Это? – он подошёл, посмотрел. – Это характер. Кирпичный дом, ему сорок лет. Небольшая усадка — абсолютно нормально. Придаёт шарм.
Характер. Шарм. Трещина в стене — это шарм.
Я посмотрела на него. Улыбка — на месте. Парфюм — сладкий. Часы — блестят.
– Я подумаю, – сказала я.
Улыбка не дрогнула. Но глаза — чуть сузились.
– Екатерина, я понимаю. Но завтра придёт ещё пара, они уже с авансом готовы. Если вам интересно — лучше решить сегодня.
Пара с авансом. Завтра. Как всегда.
– Подумаю, – повторила я. И вышла.
На лестнице достала телефон. Открыла контакты. Нашла: «Дядя Женя».
Дядя Женя — Евгений Палыч — брат моего отца. Прораб. Тридцать лет на стройке. Начинал штукатуром, дошёл до начальника участка. Сейчас — бригадир, ремонтирует квартиры в Москве и области. Руки — как наждачная бумага, широкие, с трещинами в коже, которые не отмываются никогда. В кармане куртки — всегда рулетка. За ухом — карандаш. Говорит мало, но каждое слово — как гвоздь.
– Дядь Жень, можешь посмотреть одну квартиру?
– Что за квартира?
– Продают как «дизайнерский лофт» за шесть двести. А мне кажется — разваливается.
– Поехали, – сказал он. – Когда?
Я позвонила Эдуарду в понедельник.
– Эдуард, я хочу посмотреть ещё раз. Можно в среду?
– Конечно! – голос — радостный, быстрый. – Только учтите — в среду будет ещё одна пара. Я совмещу просмотры, чтобы всем удобно. Надеюсь, вы приняли решение?
– Почти, – сказала я. – Я приеду не одна.
– С мужем?
– С консультантом.
Пауза. Полсекунды.
– Конечно, без проблем! – улыбка вернулась в голос. – Всегда рады.
Среда. Четыре часа дня. Бакунинская, пятый этаж. Дверь открыта — Эдуард внутри, готовится. В квартире — свет включён, на столе — буклет агентства, визитки веером.
Я вошла первой. За мной — дядя Женя. Рабочая куртка, ботинки со следами цемента на подошвах, в кармане — рулетка, за ухом — карандаш. Рост — метр восемьдесят два, плечи — шире дверного проёма.
Эдуард посмотрел на него. Улыбка осталась, но я заметила — кадык дёрнулся.
– Здравствуйте! Это ваш...
– Дядя, – сказала я. – Строитель. Я попросила оценить.
– Прекрасно! – Эдуард протянул руку. – Эдуард, риелтор.
Дядя Женя пожал. Коротко, без улыбки. Посмотрел на стены. На потолок. На пол. Достал рулетку.
В этот момент в дверь позвонили. Молодая пара — парень и девушка, лет двадцать восемь. Он — в чистой куртке, она — в берете, с блокнотом. Антон и Вика, как представил Эдуард. Первая квартира. Смотрели с горящими глазами.
– Проходите, проходите! – Эдуард расцвёл. – Давайте я проведу экскурсию.
Он начал. Те же слова — «авторский ремонт», «аутентичный кирпич», «дизайнерский пол», «итальянская плитка». Антон кивал. Вика записывала в блокнот.
Дядя Женя молчал. Ходил по квартире. Трогал стены. Стучал по плитке. Смотрел на трубы. Я шла за ним. Эдуард поглядывал — нервно, но улыбка держалась.
Дядя Женя остановился у кирпичной стены. У трещины. Достал рулетку. Приложил.
– Семьдесят сантиметров, – сказал он. Голос — ровный, негромкий, но в тишине квартиры каждое слово — отчётливо. – Трещина несущей стены. Диагональная. Замазана шпаклёвкой и затиркой — визуально скрыта, но структурно — всё на месте. Это не «характер», молодой человек, – он посмотрел на Эдуарда. – Это деформация. Нужна экспертиза на предмет усадки фундамента.
Эдуард открыл рот.
– Это нормальная усадка кирпичного...
– Нормальная усадка — до десяти сантиметров в первые пять лет, – перебил дядя Женя. – Дому сорок лет. Семьдесят сантиметров — это не усадка. Это движение.
Антон перестал кивать. Вика перестала писать.
Дядя Женя прошёл к стене с фотообоями. Наклонился. Подцепил ногтем край — аккуратно, не порвал — приподнял.
Под обоями — чёрные пятна. Грибок. По всей нижней части стены — сантиметров тридцать от пола.
– Грибок, – сказал дядя Женя. – Стена промерзает. Утепления нет, или сделано неправильно. Фотообои наклеены поверх — чтобы не видно было. Под ними — плесень. Дышать этим нельзя.
Вика побледнела. Прижала блокнот к груди.
Эдуард шагнул вперёд.
– Подождите, это легко устраняется. Антигрибковая обработка — недорого, пара тысяч...
Дядя Женя посмотрел на него. Молча. Потом повернулся к ванной. Вошёл. Постучал по плитке. Три удара — три гулких звука.
– Плитка на пустотах. Не приклеена, а прислонена. Душ включите — потечёт за неё, отвалится через полгода. Надо снимать всю, гидроизоляцию делать с нуля, класть заново.
Он посмотрел на стояк. Провёл рукой.
– Чугун. Не менялся лет пятнадцать. Видите, зелень — это окисление. Год-два — потечёт. Замена стояка — работа по всему стояку дома, не только в этой квартире. Согласование с управляющей компанией, соседями. Дорого, долго, нервно.
Потом — проводка. Открыл розетку — она снялась легко, без отвёртки. Внутри — алюминиевый провод.
– Алюминий, – сказал дядя Женя. – Не медь. Это старый стандарт, сейчас запрещён в новых домах. Алюминий окисляется, контакт ослабевает — это пожароопасно. Менять всю проводку. По всей квартире. Штробить стены, прокладывать медь, ставить новый щиток.
Он повернулся ко мне. Спокойно, без эмоций.
– Катюш, реальная стоимость ремонта этой квартиры — миллион четыреста. Минимум. Без мебели. С заменой проводки, стояка, гидроизоляции, пола, утепления стены. Плюс экспертиза трещины — если фундамент поехал, ремонт вообще бессмысленный.
Я кивнула.
Он посмотрел на молодую пару. На Антона, на Вику. Сказал — тем же тоном, без нажима:
– Ребята, я тридцать лет строю. Эта квартира — не лофт. Это хрущёвский ремонт, замаскированный под модный стиль. Кирпичная стена — не дизайнерское решение, а экономия на штукатурке. Балки на потолке — декоративные, из пенопласта, я потрогал. Пол — старые доски под лаком. Всё остальное — косметика поверх проблем. Шесть миллионов двести — это цена нормальной двушки с человеческим ремонтом. Здесь — однушка с грибком и трещиной.
Тишина. Пять секунд. Десять.
Антон взял Вику за руку.
– Спасибо, – сказал он. – Мы, пожалуй, пойдём.
Они вышли. Быстро, тихо. Дверь хлопнула.
Эдуард стоял посреди квартиры. Улыбка — исчезла. Лицо — белое. Руки — в карманах пиджака, я видела, как пальцы двигаются внутри.
Я посмотрела на него.
– Эдуард, вы знали про грибок?
– Послушайте...
– Про трещину — знали. Замазали. Про проводку — знали. Промолчали. Про плитку — знали. Назвали «итальянской ручной работой». Вы продаёте людям аварийную квартиру за шесть миллионов. Это не лофт — это развалина с фотообоями. И вы это знаете.
Голос ровный. Тихий. Я всегда говорю тихо, когда злюсь по-настоящему.
Эдуард молчал. Потом выдавил:
– Это рынок, Екатерина. Покупатель сам принимает решение.
– Покупатель принимает решение на основе информации, – сказала я. – Вы эту информацию скрыли.
Дядя Женя уже стоял у двери. Рулетку убрал в карман. Карандаш — за ухо. Ждал.
Я повернулась и вышла. Дядя шёл рядом, тяжёлым ровным шагом, ботинки с цементом на лестнице оставляли чуть заметный след.
На улице стояли Антон и Вика. Курили. Вернее — Антон курил, Вика держала его за локоть.
– Спасибо, – сказал Антон. – Мы чуть аванс не внесли. Вчера уже деньги собрали.
Вика кивнула. Глаза — красные. Они чуть не купили квартиру с трещиной в несущей стене, грибком за обоями и алюминиевой проводкой. За шесть миллионов двести тысяч. Первая квартира. Все накопления.
Дядя Женя пожал Антону руку. Молча. И пошёл к машине.
Я ехала домой в метро. Стояла у двери, держалась за поручень. Вагон качался. Экран телефона — треснутый, заклеенный плёнкой — отражал моё лицо.
Я думала: а правильно ли? Может, надо было просто отказаться и уйти. Не устраивать спектакль. Не приводить дядю. Не срывать чужую сделку. Эдуард — он тоже работает. У него тоже план, тоже семья, тоже ипотека — может быть. И я лишила его двух клиентов за один вечер.
А потом вспомнила Вику. Красные глаза. Блокнот, прижатый к груди. Они чуть не отдали все деньги за квартиру с грибком.
И перестала сомневаться. На минуту. Потом — снова начала.
Прошло два месяца.
Я нашла квартиру. Нормальную. Сорок четыре метра, однушка, панельный дом, пятый этаж, балкон. Ремонт — обычный, без «дизайна», без фотообоев, без «характера». Обои в цветочек, линолеум, пластиковые окна. Зато — проводка медная, трубы поменяны три года назад, стены сухие, плитка на клее. Дядя Женя проверил — сказал «нормальная хата, бери».
Пять миллионов сто тысяч. На миллион сто дешевле «лофта». Переехала в мае. Обои в цветочек сниму потом, когда накоплю на ремонт. Свой. Настоящий. Без пенопластовых балок.
Эдуард написал мне через неделю после просмотра. Длинное сообщение в Ватсапе. «Из-за вас я потерял двух клиентов и комиссию. Сто восемьдесят шесть тысяч. Это непрофессионально. Вы не имели права приводить постороннего человека и срывать показ».
Я не ответила. Перечитала три раза. «Не имели права». Права — не приводить дядю. А продавать квартиру с грибком под обоями — это, значит, право.
Антон нашёл меня через ВКонтакте. Написал: «Екатерина, спасибо вам и вашему дяде. Мы нашли другую квартиру. Без трещин. Вика передаёт привет». Я ответила: «Удачи вам». Он поставил сердечко.
Квартира на Бакунинской до сих пор продаётся. Цену снизили — пять восемьсот. Потом — пять шестьсот. В объявлении убрали слово «дизайнерский». Теперь — просто «лофт».
Дядя Женя, когда я рассказала про сообщение Эдуарда, хмыкнул.
– И за четыре восемьсот дорого, – сказал он. – Грибок — это не ремонт. Это диагноз.
Он убрал рулетку в карман. Карандаш — за ухо. Тема закрыта.
Но я иногда думаю. Может, не надо было при других покупателях. Может, надо было дяде Жене тихо мне сказать, на лестнице, без Антона и Вики. Я бы отказалась, они бы пришли потом, Эдуард бы им продал — и это была бы их ответственность. Взрослые люди, сами решают. Кто я такая — решать за других?
А может — именно та, кто должна была. Потому что я знала. Я видела грибок, трещину, пустоты. И промолчать — значит стать соучастницей.
Шесть лет я копила эти деньги. Каждый рубль. И кто-то вот так — фотообоями и словом «лофт» — мог забрать их за один подписанный договор.
Перегнула я, устроив разнос при других покупателях? Или правильно, что люди узнали правду?