Никогда не думала, что на старости лет буду запирать дверь в свою комнату на замок и бояться собственного сына. Растила его одна, мужа похоронила рано. Витенька был мальчик умный, добрый, на скрипке играл, в олимпиадах участвовал. Куда всё делось?
Сейчас ему 30. Ни жены, ни детей, ни нормальной работы. Все ищет «легкие деньги». То в пирамиду вложится, то ставки на спорт делает. Я сначала помогала, долги его гасила. Думала — оступился парень, с кем не бывает. Пенсию свою отдавала, накопления гробовые.
Но аппетиты росли. А совесть таяла.
Живу я в трешке. Хорошая квартира, сталинка, потолки высокие, центр города. Мы с мужем ее получали еще при Союзе, всю душу в ремонт вложили. Каждая вещь тут — память.
Вчера приходит Витя. Вид бешеный, глаза красные, руки трясутся. От него пахнет потом и дешевым табаком.
— Мать, — говорит с порога, даже обувь не снял, прошел в грязных ботинках. — Разговор есть. Серьезный.
Я чайник ставлю, руки дрожат. Чувствую — беда пришла.
— Мне деньги нужны. Срочно. Три миллиона.
Я чуть чашку не уронила.
— Витенька, откуда у меня такие деньги? У меня пенсия двадцать тысяч, ты же знаешь.
— Квартира! — рявкает он. — У тебя квартира стоит миллионов двенадцать! Зачем тебе одной трешка? Ты тут как в музее ходишь, пыль только собираешь. Коммуналка дорогая. Давай разменяем.
— Как разменяем? — шепчу. — Это же мой дом... Куда я пойду?
— Продадим, — говорит он быстро, глаза бегают, пот со лба течет. — Тебе купим студию на окраине, в новостройке. Там лифт новый, воздух свежий. А разницу мне. Я долги закрою, бизнес начну. Мам, ну пойми, меня убьют! Я серьезным людям должен! Срок — неделя!
Он начал ходить по кухне, размахивать руками, сшибая стулья.
— Ты эгоистка! Ты сидишь на миллионах, а сын пропадает! Тебе всё равно помирать скоро, в гроб квартиру не заберешь! А мне жить надо! Что тебе эти стены? Бетон дороже сына?!
Мне стало так больно, будто он меня ножом ударил. «Помирать скоро». Вот, значит, как.
— Витя, — говорю, а сама к стене прижимаюсь. — Я эту квартиру не отдам. Это единственное, что у меня есть. Если я сейчас продам ее и отдам тебе деньги, ты их снова проиграешь. И придешь ко мне в ту студию. И мы оба окажемся на улице. Я тебе уже помогала. Хватит.
Что тут началось! Он орал, пинал мебель. Схватил вазу мою любимую хрустальную, память о муже, разбил об стену. Осколки во все стороны.
— Ах так?! Ну и живи тут одна! Чтоб ты сгнила в этой квартире! Если меня коллекторы грохнут — это на твоей совести будет! Мать называется! Жалко ей квадратных метров для родной крови!
Ушел, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Я ночь не спала. Давление 200, сердце колотится. Вызывала скорую. Врачи говорят — нервы, вам покой нужен. А где его взять?
И ведь самое страшное — я боюсь, что он вернется. Боюсь, что он сделает что-то. Он же не в себе, игромания — это болезнь, там нет тормозов.
Подруги говорят: «Не вздумай менять! Он всё спустит! Останешься бомжом!». Я умом понимаю, что они правы. Но сердце материнское рвется. Вдруг правда убьют? Или он сам с собой что сделает?
Но и на улицу я не хочу. В студию на старости лет, в чужой район, без врачей, без привычных стен... Я там за месяц сгорю.
Вот сижу, смотрю на осколки вазы и думаю: где я упустила момент, когда мой мальчик со скрипкой превратился в чудовище, готовое мать из дома выгнать ради ставок?