ЧАСТЬ 1: ТРЕЩИНА В ГРАФИТЕ
Февральская изморозь 2026 года осела на панорамных окнах жилого комплекса «Нордик» серой зернистой коркой. Сквозь это мутное марево элитная новостройка казалась неприступной крепостью, обнесенной электронными рвами.
Галина Ивановна стояла в самом центре прихожей. Крохотная, затерянная в стерильном пространстве холла, она напоминала обломок другой эпохи. Вокруг неё, словно верные стражи, застыли пять клетчатых полипропиленовых сумок. От них исходил густой, почти осязаемый аромат: смесь нафталина, сушеного укропа и того специфического запаха подвального хранения, который невозможно выветрить годами.
Виктор наблюдал за ней от кухонного острова. Он видел, как теща, закусив губу, вцепилась в пластиковые ручки самого крупного тюка.
— Мам, давайте я... — начал было он, но не успел.
Галина Ивановна рванула сумку на себя. Узкий проем, рассчитанный на изящных гостей с пустыми руками, не принял этот маневр. Острый угол баула, в котором угадывались очертания чего-то тяжелого и железного, с противным скрежетом проехался по матовой стене. Цвет «графит», на подбор которого дизайнер потратил две недели, ответил глубокой, белесой полосой.
Виктор почувствовал, как внутри что-то лопнуло. Он сжал челюсти так, что заболели зубы.
— Положите. Я сам.
Он сделал три шага по керамограниту, перехватил груз. Сумка оказалась неподъемной. Из приоткрытой молнии на свет божий выглянул край старой чугунной утятницы. Виктор поставил тюк на пол. Звук удара металла о плитку эхом разнесся по пустой квартире, отразившись от минималистичных потолков.
— Аккуратнее, Витенька, там же посуда! — Галина Ивановна выпрямилась, прижимая ладонь к пояснице. Её лицо приобрело нездоровый, багровый оттенок. Деформированные артритом пальцы все еще подрагивали.
— Посуда, — эхом отозвался он. — У нас на кухне полная комплектация немецкой стали, мама. Зачем нам этот антиквариат?
Она проигнорировала вопрос. Её взгляд блуждал по квартире, спотыкаясь о скрытые плинтусы и отсутствие привычных глазу ковров. Для неё это место было не домом, а операционной. Слишком светло, слишком чисто, слишком тихо.
Второй час пошел под знаком великого переселения продуктов. Галина Ивановна методично, с какой-то торжественной мрачностью, заполняла недра огромного холодильника «Side-by-Side». Виктор стоял рядом, скрестив руки на груди.
На его глазах стройные ряды крафтового безлактозного молока, контейнеры с микрозеленью и органические авокадо исчезали за баррикадами стеклянных банок. Мутный рассол, плавающие в нем зонтики укропа, патиссоны урожая 2025 года... Это была экспансия.
— Мам, остановитесь. Куда вы её пихаете? — Виктор мягко, но настойчиво перехватил её руку, когда она попыталась втиснуть трехлитровую банку с капустой на верхнюю полку.
— Там пусто, Витя! Место пропадает.
— Там не пусто. Там зона охлаждения вина. Там датчики циркуляции воздуха. Видите, дисплей мигает красным? Вы перекрыли поток.
Галина Ивановна поджала губы. В её глазах, подернутых возрастной дымкой, на мгновение блеснуло упрямство — то самое, закаленное в очередях девяностых, выпестованное десятилетиями дефицита.
— Какая циркуляция, господи... Капуста — это еда. А вино ваше — баловство. Зима на дворе, а у вас в холодильнике шаром покати, одни листики зеленые. Как кролики живете.
Виктор глубоко вдохнул, пытаясь удержать ускользающее самообладание.
— Мы покупаем еду на три дня. Свежую. Через приложение. Нам не нужна «страховка от голода» в виде пятидесяти банок солений.
— Сегодня приложение есть, а завтра — нет, — отрезала теща. — А капуста в погребе — она реальная.
Она с грохотом задвинула ящик для овощей. Хрустнуло пластиковое крыло дорогого авокадо. Виктор закрыл глаза, представляя, как этот звук резонирует в его банковском счете.
Вечер принес новые потрясения. Освещение в гостиной включилось автоматически — датчики движения зафиксировали перемещение Галины Ивановны к окну. Она вздрогнула, едва не выронив стакан.
— Опять! Витя, ну что это? Как в магазине, честное слово.
— Это умный дом, мама. Он экономит электричество.
Она прижалась спиной к дверному косяку, с опаской глядя на мигающий синий светодиод под потолком.
— Глаза везде. Зачем ты их понаставил? Следишь за мной?
— Это датчики климата, — Виктор достал планшет, пытаясь откалибровать температуру в её комнате. — Они меряют влажность и протечки. Чтобы вам было комфортно.
— Комфортно мне будет, когда я буду знать, что на меня никто не смотрит, — она покачала головой. — Ты всё в сеть передаешь. В облака эти свои. Вся жизнь на виду у чужих людей.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Через секунду Виктор услышал скрежет. Галина Ивановна задвинула засов. Тот самый, тяжелый, стальной, который она заставила его купить вчера. Он лично вкручивал его в дорогую дверь, чувствуя себя вандалом, разрушающим единый архитектурный ансамбль интерьера.
Воскресный полдень пах не февральской свежестью, а тяжелым, маслянистым мясным бульоном. Галина Ивановна водрузила на индукционную плиту эмалированную кастрюлю со сколотым краем. Панель жалобно пищала, распознавая неподходящую посуду, но теща была непреклонна.
Пар поднимался к вытяжке мощным столбом. Мощный мотор «Милле» гудел на максимуме, но не справлялся с амбре советской кухни. Елена, жена Виктора, сидела за столом, виновато пряча глаза.
Виктор посмотрел на экран смартфона. Таймер интервального голодания беспристрастно сообщал: до первого приема пищи осталось три часа сорок минут.
— Кушай, Витенька. Настоящий, на косточке, — Галина Ивановна поставила перед ним тарелку. Жирные круги плавали на поверхности, словно предвещая катастрофу для его ЖКТ.
— Мам, я говорил вам. У меня график 16/8. Я не ем до двух часов дня.
Галина Ивановна замерла с половником в руке. Её плечи опустились, уголки рта поползли вниз.
— Я с шести утра у плиты. Мясо выбирала, зажарку делала... А ты мне про графики? Это же оскорбление, Витя. Родная мать кормит, а он — «графики».
— Забота не должна принимать формы пищевого насилия, — Виктор мягко отодвинул тарелку.
В столовой повисла тишина. Тяжелая, как тот самый бульон. Только настенные часы, которые Галина Ивановна самовольно повесила над обеденной зоной, мерно тикали: так-так, так-так. Это были её часы. С маятником. И они совершенно не вписывались в его мир, где время было цифровым и беззвучным.
ЧАСТЬ 2: НАРАСТАНИЕ ТРЕВОГИ → ОТКРЫТИЕ ПРАВДЫ
Февральское солнце 2026 года было обманчивым. Оно ярко светило в окна кабинета, но не грело, лишь высвечивало в воздухе миллиарды пылинок, застывших в мертвой тишине.
Виктор вошел в комнату и замер на пороге. В нос ударил резкий, до тошноты знакомый химический запах лимонной полироли. Его рабочий стол — святая святых, территория, где каждый сантиметр был выверен — сиял пустой, пугающей чистотой.
Он подошел ближе. Пальцы коснулись гладкого дерева. На левом краю, там, где обычно лежала папка с контрактом для омского филиала, теперь стояла маленькая вязаная салфетка, а на ней — пустая кружка.
— Витенька, а я тут прибралась! — голос тещи раздался за спиной.
Она возникла в дверном проеме, как привидение, сжимая в руках влажную тряпку из микрофибры. В её глазах светилось тихое торжество. Она чувствовала себя хозяйкой, отвоевавшей еще один клочок земли у этого стерильного минимализма.
— Где документы? — голос Виктора прозвучал тише обычного. Это был плохой знак. — Ой, да там такой хаос был! Бумажка на бумажке, пыль вековая... Я всё сложила аккуратненько. В коробку из-под обуви, — она махнула рукой в сторону коридора. — На антресоли убрала, чтобы глаза не мозолили.
Виктор почувствовал, как в висках начинает пульсировать тяжелая, глухая боль.
— В той «коробке» — контракт на двенадцать миллионов. Мама, я просил вас не заходить сюда. Это не просто комната. Это частная территория.
— В порядочных семьях от матери дверей не закрывают! — она мгновенно поджала губы, и благостное выражение лица сменилось маской оскорбленной добродетели. — Я как лучше хотела. Чистоту навела...
Вечером того же дня тишину жилого комплекса «Нордик» разорвал визг дрели. Виктор устанавливал электронный замок. Сканер отпечатка пальца сухо пискнул, запоминая его биометрию. Галина Ивановна стояла в конце коридора, скрестив руки на груди. Она смотрела на него так, словно он лично заколачивал гроб их родственных отношений.
В середине недели в дом пришла беда — Елена проснулась с тяжелым, лающим кашлем. Галина Ивановна немедленно перешла в режим «полевого госпиталя». Кухня превратилась в филиал алхимической лаборатории. К обеду по всей квартире распространился удушливый, сернистый запах вареного лука и жженого сахарозаменителя.
— Леночка, пей. Горячим надо, чтобы пропотела! — теща уже сидела на краю их кровати с миской мутной жижи.
— Мам, отойди, — Виктор вошел в спальню, не снимая наушников. Он развернул планшет. На экране мигала иконка телемедицины. Врач в белом халате, находясь где-то за триста километров отсюда, уже выписывал рецепт.
— Протокол лечения ОРВИ, — Виктор продемонстрировал теще экран. — Луковые компрессы и прогревание при температуре — это путь к осложнениям. Доказательная медицина, шаг в 2026 год.
— Да я её всю жизнь так выхаживала! — вскинулась она. — И ни разу в больницу не попали! А вы химией своей ребенка травите...
— Я нажал кнопку подтверждения в онлайн-аптеке, — отрезал Виктор. — Курьер будет через двенадцать минут. Пожалуйста, уберите лук.
Когда в дверь позвонил дрон-доставщик, Галина Ивановна даже не обернулась. Она продолжала сжимать свою миску, как священный грааль, глядя, как зять распечатывает стерильный небулайзер. Для неё этот прибор был символом его бездушия, а не прогресса.
Конфликт перетек в быт, приобретая формы тихой партизанской войны. Виктор обнаружил, что шкаф под кухонной раковиной превратился в склад «на черный день». Пустые стеклянные банки из-под йогуртов, пластиковые контейнеры, бережно вымытые полиэтиленовые пакеты, сложенные один в другой — «пакет с пакетами» вернулся в его жизнь, несмотря на все запреты.
Когда он попытался выгрести этот склад, Галина Ивановна буквально вырвала пакет с мусором из его рук. — Не дам! Это вещи нужные! А если перебои? Если завтра дроны ваши летать перестанут? — Мам, — Виктор открыл смартфон. — Доставка любой вещи занимает пятнадцать минут. Мы живем в эпоху избытка. Зачем захламлять пространство страхами из девяностых? — Твой избыток — это пшик! — крикнула она. — Одна кнопка, и ты нищий. А у меня — банка. Она реальная. Её потрогать можно.
Вечером, проходя мимо кухни, он услышал её голос. Она разговаривала по видеосвязи с Зинаидой Михайловной. — Зиночка, ты не представляешь... Режимный объект! Пыль протереть нельзя — замок поставил. Как в тюрьме живу под надзором. Робот он, Зина. Бездушный цифровой робот. У него вместо сердца — графики в телефоне.
Виктор вошел в кухню, и она осеклась.
— Прошу вас, — сказал он, наливая воду, — не обсуждать детали нашей жизни с посторонними. Этика приватности, мама. Слышали о такой?
— Имею я право на сочувствие! — она всплеснула руками. — Раз в этом доме натыкаюсь только на холодные инструкции!
В субботу ударил мороз под тридцать. Она с самого утра ходила по гостиной в теплом платке, требуя везти её на дачу.
— Яблоньки померзнут! Лапником не укрыли, молоденькие же... Витя, ну сердце кровью обливается! Виктор посмотрел на графики отгрузок. Плотный рабочий график. Риск поломки машины на трассе.
— Мам, поездка обойдется в пять тысяч рублей на топливо и амортизацию. Плюс мое время. Стоимость трех саженцев — две тысячи. Это нерационально. Весной купим новые в питомнике.
— Ты живое с мертвым путаешь! — она разрыдалась, закрыв лицо платком. — Живой труд не ценишь! Всё в деньги перевел, ироду...
Последней каплей стала попытка «психологической интервенции». Виктор купил книгу о личных границах. Красивое издание, белая бумага. Он оставил её на кофейном столике, заложив ярким стикером главу об эмоциональном шантаже. Он искренне надеялся, что она прочтет. Что поймет.
Спустя час из гостиной донесся звук рвущейся бумаги. Галина Ивановна вошла в его кабинет, не дожидаясь приглашения. Глаза её горели праведным гневом. Она швырнула изуродованный, разорванный пополам том на его стол.
— Лечить меня вздумал? По книжкам для умалишенных? — голос её дрожал. — «Границы» они придумали... Знаешь, как это называется? Эгоизм! Нежелание за матерью ухаживать! Хочешь семью разрушить, Витенька? Схемами своими сухими?
Виктор смотрел на разорванный переплет. Белые клочки бумаги лежали на полированном дереве, как снег. Он молча сгреб обрывки в корзину. В этот момент он понял: ледяная пропасть между ними стала непреодолимой. Февральский мороз за окном был ничем по сравнению с тем холодом, который теперь навсегда поселился в этой квартире.
ЧАСТЬ 3: ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ БУРЯ → ПОПЫТКА РЕШИТЬ
Атмосфера в квартире стала напоминать сжатую пружину, которая вот-вот лопнет, разнеся в щепки и «умные» датчики, и дизайнерский ремонт. После инцидента с книгой Галина Ивановна перешла к тактике открытой финансовой интервенции.
Она сидела на краю велюрового дивана в гостиной, сжимая в узловатых пальцах распечатку. В воздухе стоял тяжелый, липкий запах корвалола, перемешанный с ароматом подгоревшей каши. Когда Виктор вошел в комнату, она даже не подняла головы.
— Леночке нужно оформить кредит. Семьсот тысяч, — голос матери звучал надтреснуто, но в нем чувствовалась сталь.
— Зиночке Петровне беда пришла. Мошенники проклятые... Голос дочки её подделали, всё до копейки выудили. А ей на операцию надо.
Виктор остановился, не снимая наушников. Информация о «дипфейках» и обманутых пенсионерах в 2026 году была обычным делом, но его поразила простота, с которой тёща распоряжалась их семейным бюджетом.
— Нет, — коротко бросил он. — Никаких кредитов для третьих лиц.
— Как это — нет? — Галина Ивановна вскинулась, её глаза наполнились слезами. — Человек погибает! Мы всю жизнь друг другу помогали, последнюю рубаху отдавали! А ты... ты из чего сделан, Виктор? Из микросхем своих?
— Наш бюджет — это закрытая экосистема, — он говорил медленно, как ребенку. — У нас ипотека под плавающий процент и страховка. Этика долга не подразумевает разорения семьи ради чужой беспечности. Зинаиде Петровне нужно обратиться в киберполицию, а не к вашей дочери.
Елена, сидевшая рядом на пуфе, только ниже опустила голову, терзая край домашнего джемпера. Она была между двух огней: материнским «надо помочь» и мужниным «это нерационально». Виктор видел её метания и понимал — если он сейчас не заблокирует это решение, они окажутся в долговой яме.
Утро вторника началось с «кухонного бунта». Тёща проводила генеральную уборку, которая больше напоминала обыск. Когда Виктор зашел заварить кофе, он обнаружил, что банка с зернами перекочевала на самую верхнюю полку, куда он мог дотянуться, только встав на стул.
— Я тут всё по-человечески расставила, — бросила она через плечо, остервенело протирая и без того чистую столешницу. — Имей в виду, Виктор, я тут не нахлебница. Я готовлю, я убираю, я за порядком слежу. Бесплатно, между прочим! А вы хоть бы спасибо сказали матери.
Виктор поставил кружку на стол. Звук керамики о камень был сухим и резким. — Мама, давайте проясним. Я не просил вас готовить обеды из пяти блюд. Я не просил переставлять мои вещи. Это не помощь, это навязчивый сервис, который вы используете как инструмент давления. Я бы предпочел платить клининговой службе — они просто убирают и уходят. А вы продаете нам свою заботу за право диктовать условия.
Галина Ивановна выронила тряпку. Лицо её покрылось неровными пунцовыми пятнами. — Отель... Ты превратил дом в бездушный отель! — выкрикнула она и выбежала из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали бокалы в витрине.
Виктор понял: время полумер прошло. В среду вечером он положил перед ней на стол тяжелый глянцевый конверт. Внутри — оплаченная путевка в оздоровительный центр «Реликтовый бор». Три недели в сосновом лесу, лучший номер, физиотерапия и — самое главное — триста километров тишины между ними.
— Это что? Откупная? — она посмотрела на ваучер так, словно он подбросил ей ядовитую змею.
— Это отдых, мама. Вам нужно подлечить сосуды, подышать воздухом. И нам всем нужно взять паузу.
— Выселяешь... — прошептала она, и в её голосе было столько подлинного горя, что Виктору на секунду стало не по себе. — Родную мать из дома выселяешь, чтобы в свои игрушки электронные играть без помех. Не поеду! Не покину пост, пока жива!
Она швырнула конверт на пол. Тот скользнул по керамограниту и замер у плинтуса. Виктор молча поднял его. Коммуникация окончательно деградировала до уровня коротких сообщений в мессенджере, которые она принципиально игнорировала.
В ответ он предпринял технический маневр — ограничил доступ её профиля к платной подписке онлайн-кинотеатра. Когда вечером она привычно попыталась запустить сериал, экран выдал: «Ошибка авторизации». Она вышла в коридор, глядя на него с немым укором. Виктор не отрывался от работы.
— В цифровом мире, мама, взаимодействие строится на взаимности. Если вы игнорируете мои правила, система отключает ваши бонусы.
В пятницу на город обрушилась рекордная февральская метель. Белый ад за окном стер границы мира. Беспилотные такси встали, доставка задерживалась на часы. Они оказались заперты в четырех стенах. Воздух в квартире стал густым и липким от напряжения.
Галина Ивановна постоянно перемещалась. Она хлопала дверцами шкафов, громко вздыхала, переставляла стулья. Это был акустический террор. Напряжение достигло пика, когда она в пятый раз вошла в его кабинет, чтобы «проверить радиаторы».
— Хватит! — Виктор закрыл ноутбук. — Прекратите патрулирование. — Я о безопасности пекусь! Пока ты тут в экран пялишься, мы замерзнем! — крикнула она в ответ.
А спустя десять минут из гостиной донесся стон. Она сидела в кресле, прижимая руку к груди. Лицо землистое, на лбу — капли пота. Елена в панике металась рядом, крича: «Витя, скорую! Она умирает! Это из-за тебя!»
Виктор подошел быстро, но без суеты. Его лицо было непроницаемым. Галина Ивановна шептала: «Всё... наконец-то ты свободен будешь... ирод...»
Он не стал её утешать. Вместо этого он извлек из аптечки тонометр и пульсоксиметр. Застегнул манжету, прикрепил клипсу к пальцу.
— Давление 145 на 90. Пульс 78. Сатурация 98%, — беспристрастно зачитал он показатели. — Мам, у вас не инфаркт. У вас легкий гипертонический криз на фоне истерики.
— Вызови врачей! — рыдала Елена. — Уже вызвал. Но показатели в норме для её возраста.
Виктор сел напротив тёщи, глядя на секундомер. Он не брал её за руку, не суетился. Он ждал. Галина Ивановна приоткрыла один глаз, и в его глубине Виктор увидел не боль, а холодную, расчетливую ненависть. Она поняла, что её последняя козырная карта — «смерть от огорчения» — была бита его точными приборами.
В коридоре послышался звук открывающегося замка. Прибыла бригада. Виктор встал, поправляя воротник рубашки. — Это не конец, мама, — тихо сказал он. — Это просто диагноз. И теперь мы будем лечить его радикально.
ЧАСТЬ 4: САМЫЙ ТЯЖЁЛЫЙ МОМЕНТ → ВЫБОР И ТРАНСФОРМАЦИЯ
Фельдшер скорой помощи — грузный мужчина с усталыми глазами и эмблемой медицинской службы 2026 года на плече — тяжело опустился на край дивана. В комнате пахло спиртом и дешевым антисептиком. Звук раздираемой липучки тонометра прозвучал в тишине гостиной как приговор.
Галина Ивановна лежала, вытянувшись в струнку. Её веки подрагивали, а рука, которую она театрально уронила на пол, казалась безжизненной. Елена сидела рядом, кусая губы, и с надеждой смотрела на врача. Виктор же застыл у окна, не сводя глаз с экрана планшета, куда дублировались данные с его домашних датчиков.
— Ну что там, доктор? — прошептала Елена. — Сердце?
Фельдшер вздохнул, убирая манжету в сумку. Он мельком взглянул на Виктора, затем на «больную».
— Сердце как у космонавта, — буркнул он. — Давление немного подскочило, но для такого возраста — норма. Пульс спокойный. Валерьяночки накапайте и спать уложите. Гроза миновала.
Галина Ивановна тут же открыла глаза. В них не было облегчения. В них было глубокое, жгучее разочарование. Она ждала сирен, носилок и белых палат, которые стали бы её неоспоримым алиби в этой войне. Она ждала, что зять рухнет на колени, вымаливая прощение за свою «черствость».
Когда за медиками закрылась дверь, Виктор прошел в кабинет. Тишину квартиры разрезал сухой стрекот принтера. Лист за листом падали в лоток, пахнущие нагретой пылью и свежей краской. Виктор вернулся в гостиную и положил три листка, скрепленные степлером, на журнальный столик перед тёщей.
— Это что? — Галина Ивановна села, поправляя платок. Голос её мгновенно окреп.
— «Соглашение о правилах совместного проживания», — спокойно произнес Виктор. — Мой последний аргумент.
Он начал читать пункты, и каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. Пункт первый: кабинет Виктора — закрытая зона. Вход только по приглашению. Пункт второй: Галина Ивановна обязуется не вмешиваться в работу систем «умного дома». Никаких проверок радиаторов и заклеивания датчиков пластырем. Пункт третий: финансовая прозрачность. Расходы на помощь сестре из Омска — только из личной пенсии, без привлечения семейного бюджета Елены.
— Ты... ты мне условия ставишь? — Галина Ивановна задрожала. Лицо её снова начало багроветь, но на этот раз Виктор не потянулся за тонометром. — В собственном доме я должна по бумажке ходить? Как на зоне?
— Это не зона, мама. Это границы. Если вы их не принимаете, значит, мы не можем сосуществовать в одном пространстве. Отсутствие вашей подписи означает только одно: завтра вы переезжаете.
— Витя, ну как же так... — всхлипнула Елена.
— Лена, выбор за мамой, — отрезал он.
Галина Ивановна схватила бумаги и с яростью разорвала их. Клочки посыпались на ковер.
— Никогда! Мать — не гость! Я костьми здесь лягу, но по твоим указкам жить не буду! Виктор кивнул, словно ожидал именно этого.
— Хорошо. План Б вступает в силу.
Утро началось со сборов. Галина Ивановна действовала демонстративно. Она достала из антресолей тот самый фибровый чемодан — реликт эпохи застоя, пахнущий нафталином и пылью забытых шкафов. Она с грохотом швыряла в него шерстяные кофты, старые альбомы и пачки рецептов, вырезанных из газет тридцатилетней давности.
Елена металась по квартире, пытаясь остановить этот хаос. Она плакала, хватала мать за руки, но Галина Ивановна была неумолима. Она играла роль великомученицы, которую выставляют на мороз.
— Посмотри, Леночка! Посмотри, кого ты в дом пустила! Родную мать на улицу выгоняет! В феврале!
Виктор стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Он не поддавался на провокации. В его руках был смартфон.
— Такси уже у подъезда. Минивэн, чтобы всё влезло, — произнес он. — И не на улицу, мама. Я забронировал вам апарт-отель в центре. Три дня оплачены. За это время мы подберем вам постоянное жилье.
— Не надо мне твоих подачек! — выкрикнула она, пытаясь поднять чемодан. Виктор молча подошел и перехватил ручку. Его ладонь накрыла её узловатые пальцы.
— На улице плюс два, мама. Хватит драмы. Едем.
Ночью, после её отъезда, в квартире стало пугающе тихо. Елена сидела на кухне, глядя в окно на огни «Нордика».
— Ты доволен? — спросила она, когда Виктор вошел за стаканом воды. — Теперь здесь тишина. Как в морге.
Виктор сел напротив.
— В этой войне нет победителей, Лена. Есть только выжившие. Я признаю её право на жертвенность и старые порядки. Но я не позволю ей уничтожить нашу жизнь. Любовь к матери не должна означать капитуляцию перед её комплексами.
Через неделю он арендовал для неё «однушку» в соседнем районе. Светлую, с панорамными окнами и современным ремонтом. Он лично перевез её сумки и ту самую чугунную утятницу. Когда он протянул ей ключи, Галина Ивановна приняла их с выражением скорбного достоинства. Она не сказала «спасибо». Она лишь провела пальцем по подоконнику и заметила:
— Пыльно тут у вас. И окна выходят на шумную улицу. Специально, небось, выбирал, чтоб я не спала?
— Живите, мама, — ответил он, проверяя электронный замок. — Елена будет по субботам. Я — по необходимости.
Прошел месяц. Февраль 2026-го сдавал позиции, уступая место сырой и ветреной весне. Виктор и Галина Ивановна сидели в небольшом кафе на нейтральной территории. В воздухе пахло молотым кофе и свежей выпечкой. Она была в новой броши — подарке Елены — и пила чай, аккуратно оттопырив мизинец.
Она снова жаловалась. На давление, на шумных соседей, на то, что «дрон-доставщик опять перепутал этаж». Она всё еще пыталась забросить эмоциональный крючок, намекая на свое одиночество и его «холодное сердце». Но крючок больше не цеплял.
Виктор слушал её вежливо, кивал, но в его глазах больше не было раздражения. Была только дистанция — та самая спасительная дистанция, которую он выстроил ценой огромных усилий.
— Ну что, Витенька, может, заберешь меня на выходные? Подушки проветрим... — закинула она последнюю удочку.
Виктор приложил карту к терминалу, встроенному в стол. Оплата прошла мгновенно.
— В субботу у нас по плану клининг и поездка в парк, мама. Я закажу вам такси. А в гости — только по предварительному согласованию.
Он помог ей надеть пальто. Галина Ивановна вышла из кафе первой, высоко подняв голову. Она всё еще несла свою «неоплатную обиду» как знамя, но это знамя больше не развевалось над его домом.
Виктор смотрел ей вслед. Февральский ветер выметал из его головы последние крохи вины. Он знал, что завтра она снова позвонит Елене и будет плакать в трубку. Но он также знал, что сегодня вечером в его кабинете будет гореть мягкий свет, датчики климата будут держать идеальные 22 градуса, и никто не ворвется в его мир с мокрой тряпкой и запахом лукового отвара.
Рациональный эгоизм оказался лучшим щитом против вековой жертвенности. В 2026 году это был единственный способ остаться человеком и сохранить семью.
Конец!