– Жень, выручи! Переезжаю! Ну у тебя же джип!
Паша звонил в субботу в девять утра. Я стоял в ванной, чистил зубы. Телефон на громкой связи, его голос — бодрый, лёгкий, как будто просит передать соль, а не убить выходной.
Я работаю логистом в транспортной компании. Каждый день — маршруты, тоннаж, графики, газели, фуры. Я знаю, сколько стоит перевезти шкаф через город. Знаю, сколько стоит час грузчика. Знаю, во что обходится бензин на мой «Патриот» — УАЗ, две тысячи двадцать второго года, расход шестнадцать литров по городу.
И я знаю, сколько стоит слово «выручи» от Паши. Бесплатно. Для него — бесплатно. Для меня — спина, бензин и убитые выходные.
Четыре года. С тех пор как я купил джип. Одиннадцать раз за четыре года кто-нибудь звонил: «Жень, ну у тебя же джип!» Переезды, дачи, мебель из магазина, холодильник тёще, диван свату, стройматериалы куму. Одиннадцать раз я грузил, вёз, разгружал, поднимал по лестницам.
Паша — четыре раза из одиннадцати. Чаще всех. Первый — помог перевезти вещи, когда Паша съехал от девушки. Второй — стиральная машина. Третий — полный переезд из однушки в двушку, пятый этаж без лифта, шкаф, комод, два кресла. Четвёртый будет сегодня.
Ни разу. Ни разу за четыре раза Паша не заплатил за бензин. Не предложил. Не спросил: «Сколько скинуть?» Ни разу не помог мне в ответ. Ни разу.
Лена, жена, стояла в дверях ванной и слушала.
– Опять? — спросила она, когда я положил трубку.
– Переезжает. Из двушки в трёшку.
– Женя.
– Да?
– Ты бесплатная газель.
Я сплюнул зубную пасту. Посмотрел на себя в зеркало. Широкие плечи, сильные руки. Тот самый друг. С машиной. Который всегда поможет.
– Я поеду, — сказал я.
– Женя!
– Поеду. Но в этот раз будет по-другому.
Лена посмотрела настороженно. Я улыбнулся. Она не поняла.
Я знал Пашу пятнадцать лет. С первого курса. Он сидел за соседним столом на лекции по сопромату и списывал у меня контрольные. Потом — общага, пиво, футбол на пустыре, разговоры до трёх ночи. Нормальная студенческая дружба. Паша был лёгким — всегда с улыбкой, всегда с шуткой, всегда в компании. Узкие плечи, тонкие руки, чистая рубашка. Он не был создан для тяжёлого. Он был создан для того, чтобы попросить.
И он просил. Красиво, необидно, с такой улыбкой, что отказать было неловко. «Жень, ну ты же сильный!» «Жень, ну ты же добрый!» «Жень, ну у тебя же...» — и дальше подставлялось что угодно: машина, руки, время, здоровье.
Первый переезд — две тысячи двадцать второй. Паша расстался с девушкой, перевозил вещи в съёмную комнату. Три рейса через город. Сорок минут в одну сторону. Бензин — тысяча шестьсот рублей. Паша сидел на переднем сиденье и рассказывал про бывшую. Я грузил коробки.
– Спасибо, брат! Я тебе должен! — сказал он, когда всё закончилось.
Не отдал ничего. Ни рублём, ни делом.
Второй — стиральная машина. Из магазина на третий этаж. Сорок два килограмма. Я нёс один — Паша «помогал», держась за край. На третьем пролёте ручка выскользнула, машина поехала, я удержал. Пальцы побелели.
– Ну ты силач! — сказал Паша снизу. — Пивом угощу!
Не угостил.
Третий — полный переезд. Двушка, пятый этаж, без лифта. Шкаф — разборный, но тяжёлый: стенки, полки, перекладины. Комод — цельный, дубовый, неподъёмный. Два кресла. Двенадцать коробок. Стиральная машина — та самая, которую я уже один раз ему таскал.
Паша носил пакеты с одеждой. Лёгкие, мягкие. Я — всё остальное.
На четвёртом рейсе с комодом — на лестнице между третьим и четвёртым этажом — спину свело. Резко, как удар. Я выпустил комод, он грохнулся на ступеньку, угол откололся. Я стоял, согнувшись, и не мог разогнуться.
– Жень, ты чего? — Паша сверху.
– Спину зажало.
– Ну ты крепкий, пройдёт! Давай я лёд принесу!
Не принёс. Я разогнулся через десять минут. Дотащил комод. Потом — кресла. Потом — коробки. Паша стоял наверху и «принимал».
Неделю я лежал на больничном. Поясница — защемление нерва. Невролог, таблетки, мазь, три сеанса у мануальщика — пять тысяч за всё. Паша не позвонил. Не навестил. Через неделю написал: «Ну как спина? Прошла? Я тебе должен, брат!»
Должен. Два года прошло. Долг на месте. Паша — на месте. Спина — на месте. Ноет каждое утро, когда встаю.
Один раз я попросил Пашу помочь. Один. Мой джип стоял в сервисе, нужно было забрать стиральную машину из магазина. Большой магазин, доставка — три дня, а нам надо было сегодня. У Паши — седан, «Солярис».
– Брат, у меня же седан, не влезет, — сказал Паша. — И вообще, я занят сегодня.
– Может, на заднее сиденье? Машинка компактная.
– Не, салон испачкаю. Закажи доставку.
Занят. Салон испачкает. Я закрыл телефон. Заказал доставку. Две тысячи рублей. Через три дня.
Через неделю Паша позвонил: «Жень, мне тумбочку перевезти. Ну у тебя же джип!»
Джип. Всегда джип. Мой джип — это Пашина газель. Бесплатная, безотказная, с грузчиком в комплекте.
Костян, общий друг, сказал мне на рыбалке:
– Жень, ты логист. Посчитай: сколько ты ему бесплатно оттаскал?
Я посчитал. Одиннадцать поездок за четыре года — не все Пашины, но четыре его. Бензин — примерно восемнадцать тысяч на всех. Пашины — около шести тысяч. Плюс сорванная спина — пять тысяч на лечение. Плюс неделя больничного. Плюс время — каждый переезд Паши занимал пять-семь часов. Четыре переезда — часов двадцать пять.
Газель с грузчиками — пять-семь тысяч за переезд. Четыре переезда — двадцать-двадцать восемь тысяч. Паша сэкономил двадцать восемь тысяч. На мне.
– И ни разу — даже пивом, — сказал Костян.
– Ни разу.
– Жень, он тебя использует. Ты для него — не друг. Ты — функция. Джип с руками.
Я сидел на берегу и смотрел на поплавок. Не клевало. Поясница ныла — сидел на низком стуле, рыбацком, раскладном, который возил в багажнике.
– Я знаю, — сказал я.
И вот — апрель. Четвёртый звонок.
– Жень, выручи! Последний раз! Из двушки в трёшку, тут рядом. Мебель, коробки, стиралка. Ну у тебя же джип!
Последний раз. Он так говорил каждый раз.
– Приеду, — сказал я.
– Братан! Я тебе должен!
– Ага.
Я положил трубку. Пошёл в коридор. Открыл кладовку. Достал раскладной стул — рыбацкий, брезентовый, на алюминиевых ножках. Тот самый, с рыбалки. Сложил. Понёс к машине. Положил в багажник.
Лена стояла в дверях.
– Стул зачем?
– Увидишь. В смысле — расскажу вечером.
Я приехал к Пашиному дому в десять утра. Двушка на третьем этаже, хрущёвка, узкие лестницы. У подъезда — Паша. Чистая футболка, джинсы, белые кроссовки.
– О, Жека! — он хлопнул меня по плечу. — Ну, пошли? Там шкаф, комод, кресло, коробок двадцать. Стиралку я отключил уже.
Стиралку. Ту самую. Третий раз.
Я открыл багажник. Достал стул. Разложил. Поставил у подъезда, на асфальте, в тени. Сел. Поясница привычно заныла. Я положил руки на колени.
Паша стоял и смотрел.
– Жень, ты чего?
– Сижу.
– Вижу, что сидишь. Пошли, поможешь.
– Не-а.
Пауза. Он улыбался — ещё по инерции, привычная улыбка, «ну Жень, ну давай».
– В смысле — «не-а»?
– Паш, джип приехал. Вон он, стоит. Багажник открыт. Грузи. А грузчик сегодня не приехал.
– Ты шутишь?
– Нет. Я сегодня — консультант по логистике. Бесплатно, по дружбе. Подсказываю: сначала тяжёлое — шкаф, комод, стиралку. Потом — коробки. Хрупкое — отдельно, заматывай плёнкой или полотенцами. Вперёд.
Он стоял передо мной. Улыбка медленно сползла. Как обои от влажной стены.
– Жень, ты серьёзно?
– Абсолютно. Четыре переезда, Паш. Четыре. Ни разу за бензин. Ни разу «спасибо» — настоящее, не словом, а делом. Я тебе спину сорвал на твоём комоде — ты не позвонил за неделю. Я тебя попросил один раз помочь — ты сказал «седан, салон испачкаю». Газель стоит пять тысяч. Пять. Тысяч. А ты звонишь мне — бесплатно. Потому что у меня джип и я не умею говорить «нет».
Он стоял. Руки вдоль тела. Тонкие, чистые.
– Так что, — я потёр поясницу, — спина, Паш. Та самая, которую я на твоём прошлом переезде сорвал. Доктор сказал — тяжёлое не поднимать. Но подсказать — могу. Я же логист. Маршрут подъезда тебе прямо сейчас нарисую: шкаф разбираешь на стенки, выносишь по одной, первый рейс. Стиралку — на тележке, у тебя в подъезде ��сть хозяйственная. Комод — боком через дверь, он пройдёт, я замерял на глаз.
Паша молчал. Смотрел на меня, на стул, на джип с открытым багажником.
– Ты издеваешься.
– Нет. Я экономлю тебе пять тысяч на газели. Джип — вот. Бесплатно. Грузчик — не вот. Грузчик на больничном.
Он развернулся и ушёл в подъезд. Дверь хлопнула.
Я сидел на стуле. Апрель, солнце, тепло. Двор хрущёвки — песочница, лавочка, три берёзы. Тихо. Бабушка на первом этаже выглянула в окно, посмотрела на меня, задёрнула тюль.
Через десять минут Паша вышел с первой коробкой. Тяжёлой — книги или посуда. Молча прошёл мимо меня, открыл багажник, поставил. Вернулся. Вынес вторую. Третью.
Я сидел и считал. Профессиональная привычка — считать загрузку.
– Паш, эту поставь горизонтально, а то на повороте поедет.
Он посмотрел на меня. Глаза — злые. Но переставил.
На восьмой коробке он остановился. Вытер лоб. Футболка потемнела на спине.
– Ты правда будешь так сидеть?
– Буду.
– Весь день?
– Весь день. Как ты сидел на переднем сиденье, когда я грузил твои коробки. Четыре раза.
Он ушёл. Вынес стенку шкафа. Ободрал косяк на выходе — я видел, как белая щепка отлетела от дверной рамы.
– Стенку боком, Паш. Через порог — на ребро.
Молча развернул. Протиснулся.
Стиральную машину он нашёл тележку в подвале — я подсказал. Тащил по ступенькам, грохотая на каждой. Загрузил в джип. Мокрый, красный, тяжело дышащий.
Комод — один не вынес. Стоял в дверях подъезда, руки на коленях.
– Жень, комод я один не подниму.
Я посмотрел на него. На его тонкие руки. На мокрую футболку. На белые кроссовки, которые стали серыми.
– Позвони в газель. Грузчик — тысяча рублей за подъём. Или попроси соседа.
Он зашёл обратно. Через пятнадцать минут вышел с мужиком — сосед, крупный, в майке. Вдвоём вынесли комод. Сосед пожал Паше руку и ушёл.
Пять часов. Три рейса на моём джипе — я водил, Паша грузил и разгружал. На новом адресе — четвёртый этаж, но с лифтом. Паша таскал один. Я стоял у машины и ждал.
На третьем рейсе он перестал разговаривать. Загружал, ехал, выгружал. Молча. Я тоже молчал. Только один раз сказал:
– Последние коробки ставь к дальней стене, чтобы проход был.
Он не ответил.
В шесть вечера последняя коробка уехала в лифт. Паша стоял у подъезда нового дома. Я сидел в машине, опустив окно.
– Всё? — спросил я.
Он посмотрел на меня. Мокрый, грязный, с ободранным пальцем — зацепил о комод. Пять часов один, без помощи, без грузчика. Впервые за четыре переезда.
Не сказал «спасибо». Не сказал «пошёл ты». Молча развернулся и ушёл в подъезд. Дверь закрылась.
Я поднял окно. Завёл двигатель. Поясница ныла — сидел весь день, даже на стуле. Но не так, как после комода по лестнице без лифта. По-другому.
Лена встретила у двери.
– Ну?
– Он переехал.
– А ты?
– Сидел.
Она посмотрела на меня. Потом обняла. Я стоял в прихожей, в куртке, и думал: может, не надо было так. Может, надо было просто не приехать. Позвонить и сказать: «Паш, извини, не могу. Закажи газель — пять тысяч».
Это было бы честнее? Или это было бы — как всегда? Отказал — и он бы позвонил через месяц, и я бы снова поехал.
А так — он пять часов таскал сам. И теперь знает, сколько это стоит. Не деньгами — руками. Спиной. Потом.
Прошёл месяц. Паша не звонит. В общем чате — молчит. Не вышел из чата, не написал ничего. Просто — молчит.
Костян рассказал:
– Паша последние коробки перевозил на газели. Пять тысяч заплатил. Грузчики загрузили за двадцать минут. Он, говорит, стоял и смотрел.
Пять тысяч рублей. Двадцать минут. Без сорванных спин, без убитых выходных, без бесплатных друзей.
На дне рождения Костяна мы оба были. Паша сидел у окна, я — у двери. Не здоровались, не ссорились. Просто — рядом, но отдельно. Как два предмета в одной комнате, которые не соприкасаются.
Костян подошёл ко мне с пивом.
– Жёстко ты, Жень. Но справедливо.
– Мог просто не приехать.
– Мог. Но тогда бы он не понял. А так — понял. Пять часов понимал.
Может быть. А может — не понял. Может, решил, что я сволочь, которая приехала и села на стул, пока друг надрывается. Может, рассказывает общим знакомым: «Представляете? Приехал и сел. Смотрел, как я один таскаю. Пятнадцать лет дружбы — и сел на стул».
И будет прав. Со своей стороны — прав.
А с моей — одиннадцать поездок, четыре переезда, сорванная спина, восемнадцать тысяч на бензин. И ноль — в ответ.
Лена говорит: «Наконец-то». Костян говорит: «Справедливо». Поясница говорит: ничего, молчит наконец.
Паша больше не звонит. Никому. Заказывает газель. Пять тысяч рублей.
Перегнул я, сев на стул? Или мог просто не приехать — и это было бы честнее?